– Извините, господин лейтенант. Больше вопросов не имею.
На самом деле у него было множество вопросов. Какова численность французов на этом участке фронта и из каких они частей? Есть ли танки? Сколько артиллерийских батарей выявлено в непосредственной близости? Ведется ли подземно-минная война? Случаются ли налеты аэропланов? Есть ли схемы минных полей?
Эти вопросы полагается решать основательно, ведь каждый из них – тот кирпич, из которых складывается общая ситуация. Выбей или криво поставь один, и вместо цельного понимания тактической обстановки у тебя окажется никчемное нагромождение фактов. Такие вопросы решаются в батальонных и ротных штабах, в блиндажах, в землянках, на наблюдательных пунктах, да и просто в траншеях, примостившись с «цейсом» возле бруствера. Обмен подобными вопросами между «стариками» и прибывшими, «аборигенами» и «гостями» составляет обязательный ритуал, которому всякий офицер отдаст все свое свободное время.
Лейтенант из двести четырнадцатого не собирался поддерживать эту добрую традицию. И Дирк, вынужденный разглядывать его крепкую спину, пришел к выводу, что лезть с расспросами бессмысленно.
От Дирка не укрылось, что лейтенант старался держаться подальше от него. Вполне понятное для всякого человека желание, видимо безотчетный страх заставлял считаться с собой даже такую выдержанную и дисциплинированную натуру, как этот лейтенант.
«Нельзя его винить, – подумал Дирк, соблюдая принятый лейтенантом интервал, – он еще неплохо держится. Были люди, которые при встрече со мной падали в обморок или мочились от страха. А он лишь скорчил такое лицо, словно ему подали на обед несвежую колбасу».
Они спустились в траншею, воспользовавшись замаскированной, почти незаметной со стороны лестницей, и продолжили путь уже в ней. Траншея была широкая, выкопанная в лучших традициях из имперского «Наставления по саперной службе». И даже без помощи линейки Дирк был готов поклясться в том, что ширина рва по дну составляет ровно два метра и ни одним миллиметром меньше. Достаточно просторная траншея, чтобы два человека могли идти бок о бок. Но лейтенант двигался впереди, точно посередке, и унтеру оставалось только следовать за ним.
Эти траншеи знавали и лучшие времена.
Со стороны этого не было заметно, но стоило оказаться внутри, чтобы сразу понять – здесь давно не было человека. В некоторых местах земля обвалилась, отчего траншея походила на небрежно выкопанную канаву для водопроводных труб, иные брустверы размыло практически под основание, некогда любовно выровненные бермы[4] местами почти неразличимы. Конечно, дела у двести четырнадцатого пехотного полка в течение последнего года шли далеко не лучшим образом, но Дирк скорее поверил бы в то, что кайзер принял мусульманскую веру, чем в то, что оберст позволил траншеям прийти в подобное состояние. Нет, здесь явно не ступала нога человека на протяжении долгого времени. В некоторых местах пол траншеи успел прорасти травой и ржавым мхом. Пустующие канавы выдавали места, где прежде был телефонный кабель, от траверсов[5] осталось лишь по паре мешков. Несколько раз Дирк чуть не наступал на мертвых ежей.
«Унылая картина, – решил он, озираясь. – Точно идешь по брошенному дому, в котором уже оползли обои и протекла крыша».
Наконец им начали встречаться люди. Обычные пехотинцы в потрепанных серых кителях, «штейнграу»[6] которых на фоне мундира самого Дирка казался бледно-серым, под цвет фландрийской грязи. При виде широко шагающего лейтенанта они вскакивали и отдавали честь, статуями замирая вдоль стен. Кажется, нынешней ночью они пережили нечто похуже, чем ледяная вода в траншее. У некоторых головы были обмотаны грязным бинтом из гофрированной бумаги, сквозь который проступили коричневые пятна, другие держали руки на перевязи. У некоторых угадывался пустой рукав. Но было еще что-то, указывавшее на то, что эти люди не так давно прошли сквозь тяжелое испытание. Особенное выражение их лиц, кажущееся одновременно забитым и ожесточившимся.
Лица солдат посерели и казались твердыми на ощупь, как маски из плотного, но подгнившего дерева. В глазах у многих плавал скользкий, как угорь, страх. Этот взгляд тоже был хорошо известен Дирку. Страх затаенный, тщательно прикрытый, но норовящий прыснуть из глаз, стоит лишь их обладателю встретить чей-то взгляд. Страх перед чем-то, что эти люди недавно пережили.
От них пахло тяжелым запахом пота, грязи и мочи. И еще здесь царил тошнотворный сладковатый запах, который был верным спутником гангрены. Дирк улыбнулся ему, как старому знакомому. Этот запах он знал в совершенстве, со всеми его тысячами оттенков.
Окопной блохой закопошилась в сознании мысль – вот он, Дирк, идет среди солдат, и на его фоне они кажутся не живыми людьми, а странными существами, явившимися с другой планеты, жалкими и уродливыми. Где в них прекрасная и гордая жизнь, чье совершенство принято воспевать? В гноящихся от газа глазах? В беззубых провалах ртов? В острых кадыках, торчащих из тощих грязных шей? Где след этой силы, которая сидит под пожелтевшей тонкой кожей и называется жизнью? Которая делает их выше солдат Чумного Легиона?
Но эти странные существа, оборванные, обессилевшие, черные от гари, истощенные до крайности, едва шевелящиеся в своих земляных норах, похожие скорее на озлобленных оборванцев, чем на армию кайзера, все еще оставались людьми. Свидетельства тому Дирк видел во множестве.
Блиндажи, мимо которых проходили Дирк с лейтенантом, в большинстве своем были затоплены, перекошены и производили впечатление скорее братских могил, чем убежищ. Внутри было по колено воды, из темных недр доносился тяжелый липкий запах разложения, перекрытия часто были разрушены прямым попаданием или развалились ворохом подгнивших бревен.
Но почти все блиндажи были подписаны, где углем или краской по дощечке, где гвоздем по металлу, и Дирк, идя импровизированной улицей, читал эти надписи: «Общежитие юных гимназисток № 3», «Швайнсбург»[7], «Клоповница», «Трижды проклятое дважды обрушенное убежище имени Х.К.Б. фон Мольтке», снова «Клоповница», но под номером пятым, «Отель Фландрия», «Пивная «Свежий иприт», «Блошиная казарма», «Гороховая батарея», «Пансион для благородных особ всех полов», «Глист и свирель», «Сапожный взвод», «Вюрцбургская резиденция, вход платный»…
Нехитрый окопный юмор просачивался быстрее, чем масло из пробитой шрапнелью масленки, въедался в каждую пору этого сырого земляного города, в каждую складку кожи его обитателей. Жизнь была здесь, в этих раскисших земляных ущельях, полных едва шевелящихся в грязи человекоподобных существ, жизнь, не бьющая ключом, привычная, сытая, а другая: липким крысиным язычком прибирающая крохи тепла и выныривающая на поверхность то доносящимся издалека тягучим напевом гармоники, то прыскающая хриплым жутковатым смехом, то пляшущая в звоне невесть откуда здесь взявшегося бутылочного стекла. Эти люди, смотревшие на Дирка безумными глазами, были живы и, забыв про события последних дней, радовались тому, что могут дышать и видеть.
Обитатели траншей занимались кто чем горазд. Некоторые, расположившись на раскисших земляных приступках, играли в карты, другие спали, свернувшись в самых немыслимых позах и закутавшись в рванину, читали окопные листки или сворачивали папиросы – из них же. Кое-где слышался спор или сочные, с характерными выражениями, окопные анекдоты.
В соседней траншее дрались. Едва держащиеся на ногах пехотинцы в тишине, нарушаемой лишь хриплым дыханием, с ненавистью мутузили друг друга кулаками и подошвами сапог, сцепившись, как дряхлые бродячие псы в уличной драке.
Но когда офицеры проходили мимо них, Дирк ощущал чужое пристальное внимание, незримое, но скользящее по нему. Нехорошее, настороженное внимание, полное самой настоящей злобы. Дирк встречал солдатские глаза, и горящий в них огонек безошибочно выдавал их мысли. Обходя грязные тела, он ждал, когда первый из солдат произнесет это слово.
И это произошло довольно скоро.
Сперва слово шелестело где-то за их спинами, неуверенное, следующее за ними по пятам, как трусливая крыса, привлеченная запахом хлебных корок. Но чем дальше они продвигались, тем громче и звучнее оно становилось. Это слово набрало силу и теперь обернулось подобием ветра – того самого сквозняка, что дует иногда в глубоких окопах, гудящего, как вихрь в печной трубе. Теперь оно звучало не только сзади, но и впереди. И когда Дирк проходил мимо, чьи-то рты повторяли его снова и снова, почти беззвучно.
– Мертвец.
– Мертвец.
– Покойник.
– Тухлое мясо.
– Мертвец.
– Нежить.
– Мертвяк.
– Начинка для гроба…
Его появление встречали полные ненависти и страха глаза. Но выдержать его взгляд они не могли. Дирк чувствовал их спиной, как ранее ощущал невидимый прицел французской винтовки. Наверно, только из-за страха перед лейтенантом они могли выразить ненависть лишь в этом свистящем шепоте, который преследовал идущих по пятам. Страх перед офицером был обыденным, мелочным, но именно он сдерживал их. Дирк это знал.
– Надо было подождать тоттмейстера Бергера, командира нашей роты, – сказал он вслух, глядя на ровно подстриженный лейтенантский затылок под пикельхельмом. – Мое появление в расположении полка вряд ли принесет что-то хорошее. Вы знаете, как быстро распространяются в траншеях слухи.
– У меня приказ оберста – привести командира. И я собираюсь его выполнить, даже если вы сам Сатана в человеческом обличье.
– Едва ли мое появление хорошо скажется на моральном состоянии ваших солдат. Сейчас, полагаю, их настрой и так неважен после, – Дирк чуть не сказал «поражения», но вовремя исправился, – вашего недавнего отступления.
– А вы чего ожидали? – огрызнулся лейтенант на ходу. – Что они забросают вас цветами и оливковыми ветвями?