Несмотря на то что он числился командиром отделения связи и жил «при штабе», в нутре «Морригана» вместе с остальными тремя людьми, у него не было хороших отношений с офицерами.
Тоттмейстера Бергера он боялся и в то же время презирал, что неудивительно для представителей столь разных магильерских Орденов. Лейтенанта Зейделя, командира отделения управления, не выносил на дух, считая выслуживающимся болванчиком и тупым солдафоном. Интенданта Брюннера в глаза называл грязным мясником.
Иногда Дирку казалось, что в одиночестве Хааса виноват не его вздорный и язвительный характер или судьба, погубившая его карьеру и направившая в Чумной Легион, а сама воздушная стихия, которой тот был подчинен.
В Хаасе было что-то от беспокойного ветра вроде того, что встречается в предгорьях. Такой ветер рвется во все стороны света одновременно, терзая утесы и нагибая деревья, беснуется, как запертая яростная змея в тесной клети. Лишь затем, чтобы, выдохнувшись, дотлевать, в бессилии теребя траву едва ощутимыми порывами. Когда-то, наверно, в Хаасе клокотала энергия, это было заметно по его взгляду, смягченному и маслянистому от выпивки, в котором время от времени вспыхивала горячая искра. По упрямому острому подбородку, бледному как у самих мертвецов, по посадке головы, уверенной и вместе с тем небрежной. Если так, времена его ярости и несдержанности были позади. Сейчас он больше напоминал не беснующуюся стихию, а обвисший в безветрии парус, безвольный и мятый.
Он заглядывал в блиндаж Дирка ближе к вечеру, обычно без всякой на то причины. Больше ему идти было некуда – в офицерском клубе он никогда не был желанным гостем, в других отделениях ему тоже редко бывали рады. Он заходил, враз заполняя тесное пространство кислым винным запахом и тяжелой вонью подгнивших сапог, садился поодаль и наблюдал за действиями Дирка, лишь изредка вставляя слово-другое. По-настоящему пьяным Дирк его не видел. Поговаривали, до бесчувствия люфтмейстер напивается только в одиночестве. Сложно было понять, что заставляет его искать чужого общества, особенно общества мертвеца. Но такие разговоры отчего-то нравились им обоим, хоть и отличались обыкновенно сдержанностью.
– Поздравляю, – буркнул Дирку люфтмейстер Хаас как-то раз, вваливаясь в тесный блиндаж без приветствия, как, впрочем, поступал всегда. – Слышали про Вильгельмсхафен?
Дирк уже закончил ежевечерние «штабные занятия» и читал потрепанный том «Geschichte des Deutsch-Französischen Krieges von 1870–71»[77], одолженный у Йонера, с трудом прорубая просеки в однообразном тексте.
– И вам добрый вечер, Хаас, – сказал он, откладывая книгу. – Нет, не слышал. Два дня не был у телеграфа. А что делается в Вильгельмсхафене?
– Бунт, – сказал Хаас с каким-то болезненным удовольствием. – Всамделишный бунт там делается. Революция, если угодно. Линкоры «Гельголанд» и «Тюрингия» взбунтовались, матросы отказываются идти в бой, выдвинули требования… Подняли красные флаги, можете себе это представить?
– Могу. Мне нетрудно представить флаг любого цвета.
– Остроумно, унтер-офицер Корф. Интересно, останется ли это остроумие с вами, когда ребята фон Мердера тоже выкинут красные тряпки и полезут брататься с французишками. Думаю, это будет умильное зрелище.
– Тогда и посмотрим… Так что с бунтом?
– Из Вильгельмсхафена новости обрывочные, даже люфтмейстеры не знают, что там творится… Кажется, экипажи арестовали и отправили в Киль. Но чтоб меня черти взяли, если все так легко закончится. Кайзерский флот… Оплот германского могущества! Образец порядка и дисциплины! Фарс, нелепица. Проклятые матросики… Просидели всю войну в теплых портах, не высовывая носа, лапая портовых девиц и горланя песни. Пока мы тут в грязи… в дерьме…
Хаас откупорил свою извечную флягу, из которой пахнуло чем-то горьким и едким, едва не вышибив у Дирка слезу. Но вряд ли это было признаком вернувшегося обоняния. Скорее всего, лейтенант Хаас перешел с водки и вина на местный продукт. Интересно, за счет чего он его приобретал? На фронте бумажки с изображением кайзера давно уже использовали на самокрутки, а ценившегося фронтовиками имущества Хаас, никогда прежде не бывавший в бою, скорее всего не имел.
– Не впервой, – сказал Дирк, может быть, более легкомысленно, чем требовалось. – Матросы всегда шалят. У русских тоже началось с матросов.
– И можете полюбоваться, чем закончилось. Матросы вырезали царскую семью и только каким-то чудом не разнесли всю страну на черепки, как старый горшок. Сжигают церкви, вешают офицеров, устраивают погромы. Вот оно, матросское представление о государстве, можете полюбоваться… Перебить офицеров, обокрасть все, что плохо лежит, и спеть «Интернационал» на руинах! Теперь мы сможем наблюдать это вблизи!
Возбуждение люфтмейстера, подпитанное необходимым количеством алкоголя, бурлило, требуя выхода, как требует отдушины запертый ураган. Но как собеседник он все-таки в лучшую сторону отличался от графа фон Мольтке.
– Преувеличиваете, Хаас, – возразил Дирк, больше из чувства противоречия, чем по необходимости. – Большевикам просто повезло.
Люфтмейстер с отвращением взглянул на флягу в собственной руке и закрыл ее.
– Когда же это?
– Когда их вдохновителя и вождя вытащили с того света в восемнадцатом году. Без него все развалилось бы в месяц.
– А, та полоумная старуха с пистолетом? – Хаас не без злорадства усмехнулся. – Как же, помню, читал. Три пули в сердце. Этому старику несказанно повезло, что рядом оказался какой-то мятежный русский тоттмейстер. Должно быть, старик смеялся как безумный. Какой кукиш судьбе, а!
У Дирка было свое представление о том, как ведут себя люди, недавно поднятые тоттмейстером, и смеющихся среди них он не замечал. Но в споре на этот счет с пьяным Хаасом не видел смысла.
– Да, история может выйти интересной, – только и сказал он, больше из вежливости.
– Как бы то ни было, если большевикам удастся дожать остатки роялистов барона Врангеля, а к этому давно идет, возникнет интересный прецедент в мировом праве.
Мертвец в роли главы государства! Смело, а! Только вот такую страну никогда не признают в мире.
– Кто знает? Мертвый правитель – это, конечно, звучит в наше время дико, но есть основания подозревать, что Россия не станет уникальным случаем. Правил же, по слухам, Цезарь еще три года после того, как…
– Опять ваши мертвецкие сказки. Дай вам волю, половину исторических персон объявите мертвецами. – Лейтенант Хаас примостил свой тощий зад на стул, но руки его, как и прежде, постоянно перемещались, короткими нервными движениями оправляя мундир, поглаживая флягу и складываясь причудливыми фигурами. – Всех готовы записать в свою мертвую армию! И Джордано Бруно, и Карла Первого, и… как его… забыл. Читал я про Цезаря, благодарю покорно. Вздор это все. Ни за что мертвецу не управлять государством!
– Отчего же нет? – Дирк не смог сдержать усмешки. – Может, это будет единственная страна в мире с благоразумным правителем, не подверженным ненависти, тщеславию и зависти?
– Ну конечно же. Он будет невозмутим, как сфинкс, и справедлив, словно сам царь Соломон! Только вот подчиняться этот правитель будет своему тоттмейстеру. А что он за птица – никому не известно. Может, заполучив абсолютную власть, он распорядится ей таким образом, что… Вы же знаете этих тоттмейстеров, – Хаас пьяно хихикнул, – они чертовски любят власть. Прямо-таки упиваются ею. Еще бы, ведь их власть крепче всего на свете. Крепче самой жизни, в конце концов.
– Не забывайтесь, лейтенант, – бросил Дирк. Глаза Хааса несколько раз испуганно моргнули, потом вновь наполнились смыслом. – Оскорблять нашего мейстера, беседуя с его подчиненным, – не самая лучшая из ваших затей.
– Прошу прощения. Это… это все Бергер. Его общество пагубно на меня влияет. Сам чувствую себя, как покойник. Он, кстати, вам велел приказ передать… Господи, какая у вас всех кислая рожа, когда вы говорите о своем мейстере… И снова простите. Я пьян, а у пьяного мысли рождаются на языке. Знаете… А ведь когда-то я сам хотел… написать прошение. О вступлении…
– Хорошая была мысль. Возможность на многое взглянуть иначе.
Хаас не заметил иронии. Он был настолько рассеян и увлечен своими мыслями, что мог не заметить и тяжелый «Сен-Шамон»[78], въехавший в блиндаж.
– Молодой был, дурак… Хорошо, что не написал. А если бы написал… сам залез бы в самую большую мортиру и приказал бы дернуть за шнур. Ладно, забудьте. Это я, наверно, глупости говорю. Хотел про тоттмейстера во главе государства сказать. Представляете номер? – Хаас засмеялся, отчего его щеки приобрели нездоровый малиновый румянец. – Повелитель мертвецов во главе государства! Государства живых людей. Господи, они что, гонят эту бурду из топлива для аэропланов?.. Изжога ужасная. Не хотите? Простите, Корф, забыл. Паршивая у вас жизнь, у мертвецов, даже стопку не опорожнить… Так о чем я?
– О верховном тоттмейстере.
– Да, конечно. Тоттмейстер, возящийся со своими мертвецами, как с куклами, вдруг получает в свои руки необъятную власть. На что же он направит ее? А что, если… если ему больше понравится управлять мертвыми, чем живыми?
– Не понял вас, лейтенант.
Этим сухим «лейтенант» Дирк хотел поставить люфтмейстера на место, но тот пропустил намек мимо ушей. Неудивительно. Глядя на его безвольно развалившуюся на грубой тахте фигуру, какую-то скомканную, нелепую, на торчащий воротник и оторванную пуговицу, Дирк испытывал больше сочувствия, чем настоящего раздражения. Правда, и сочувствие это было какое-то стыдливое, болезненное, пачкающее.
«Возможно, он мог бы стать блестящим офицером, – подумал Дирк, отводя взгляд, чтоб не видеть бессмысленных водянистых глаз и нервного дрожания пальцев. – Дослужился бы до хауптмана или даже оберста. Стал бы опорой своего Ордена. И сейчас сидел бы где-нибудь в Бад-Зальцуфлене, облаченный в новенький мундир, в уютном ресторанчике, и пил бы целебную минеральную воду за компанию с симпатичными дамами, рассказывая им поучительные и жутковатые фронтовые истории в принятом среди газет драматически-пасторальном ключе. А вместо этого он сидит в грязном блиндаже в обществе мертвеца и сам выглядит покойником, только покойником жалким и никому не нужным, даже собственной родине».