В Чумном Легионе «Мари», как нежно называли «Мариенвагены», любили. Они были достаточно неприхотливы, как для тяжелого бронированного транспортера, и даже их неспешность не вызывала особого раздражения. Семь миллиметров брони помогали смириться с врожденным отсутствием грации, а удачная конструкция позволяла при необходимости быстро оказаться снаружи. Вооружение состояло лишь из одного пулемета, не очень-то серьезная сила по меркам девятнадцатого года, когда самый завалящий танк ощетинивался не менее чем полудюжиной. Но это никогда всерьез не волновало Дирка. Задача всякого бронированного транспортера состоит прежде всего в том, чтоб довезти свой груз в целости и сохранности. И с этим «Мариенвагены» справлялись наилучшим образом, сочетая достойную защиту и приемлемую скорость. За комфортностью пассажирских «Фордов» они не гнались.
Дирку приходилось иметь дело с самыми разными машинами, начиная от первых образчиков, невероятно капризных и предельно несовершенных, бастардов, порожденных отчаянным позиционным кризисом.
В свое время ему пришлось немало поколесить на «Даймлере» модели «М1915», заслужившей нелестное прозвище «склеп на колесах». Лишенный подвижной башни, «Даймлер» был громоздок, грузен, как старая лошадь, и неповоротлив. Несмотря на неплохой для своего времени двигатель, он представлял собой столь удобную мишень для вражеских наводчиков, что от поездки на нем обычно старались уклониться все, включая «висельников».
Приходилось ездить и в просторном трехпулеметном «Эрхардте E-V/4», «сухопутном эсминце», как его называли фронтовики. Удовольствие это было скоротечно – несмотря на все свои достоинства, эта машина была выпущена слишком маленькой серией, чтобы насытить всю имперскую пехоту, требующую обеспечить ее защитой от гибельного пулеметного огня. «Эрхардты» у «Веселых Висельников» быстро забрали, оставив уже устаревшие к тому моменту, но надежные «Мариенвагены». Дирк тайком вздохнул с облегчением – он всегда предпочитал проверенный работой инструмент всяким экспериментальным аппаратам.
Дирк пожалел Крамера, единственное существо в «Мариенвагене», которое испытывало серьезные неудобства. Мертвецы не боялись ни духоты, ни жары, ни запаха, живые же люди в этом отношении были куда как менее стойки. Впрочем, лейтенант выглядел вполне довольным. Для него, проторчавшего без малого год посреди богом забытого поля, даже подобная вылазка в душном скрипучем ящике на колесах была настоящим событием.
Сейчас, когда внутри их находилось всего четверо, а боевое отделение не было забито десантом, поездка была вполне терпима. Машину вел Шеффер и делал это достаточно грамотно, обходя промоины, воронки и крупные камни. «Мари» с досадой пыхтела разношенным двигателем, отвечая на его усилия, но не торопилась разваливаться на части.
«Старая кобылка, – подумал про нее Дирк почти с нежностью, – норовиста и всегда делает вид, что двигается с одолжением. Но упряма, как молодой жеребец».
Снайпер Юнгер сидел в задней части бронеавтомобиля и безучастно глядел в окно. Это был спокойный, подобно всем «висельникам», мертвец, пухлощекий, медлительный в движениях и даже какой-то вальяжный. Все его движения, вне зависимости от того, что он делал, вправлял нитку в иголку или точил карандаш, были подчинены особой грациозности, очень неспешной и плавной, как у большой рыбы. Он словно плыл в окружающем его воздухе, не допуская никаких резких движений. И даже говорил медленно, с расстановкой, выдавливая из себя слова отмеренными порциями. Взгляд у него был под стать: скучающий, с ленцой, кажущийся простодушным и наивным.
До войны Юнгер был служащим в каком-то банке в Меце. Поэтому во взводе его иногда звали Банкиром. «Банкир» – Юнгер до войны не был солдатом, не держал в руках ружья и вообще не держал ничего тяжелее чернильницы. Но многое в его жизни поменялось в восемнадцатом году.
Никакими успехами на военном поприще он при жизни не отличился, как и десятки тысяч вчерашних горожан, которых призвали в спешном порядке, оторвав от теплых постелей, портера и газет, чтобы сколотить очередной полк ландвера «второго подъема». Одетые в несуразную форму, ту, что осталась на складах, часто не по размеру или старого образца, такие «ополченцы» являли собой нелепое зрелище и на фронте не вызывали ничего, кроме раздражения. Опытные фронтовики знали, что прибытие «ополченцев» – всегда к беде.
На бумаге армия вырастает, но на бумаге, сквозь ее ровные таблицы и колонки цифр, не проглядывают выстроившиеся на плацу шеренги «второго подъема» – нестройные, состоящие из одышливых толстяков и рахитиков, вооруженные всяким хламом, жалкие, никчемные и внушающие лишь сочувствие. А потом фронт начинает наступление, распахивая свой огромный зев, подобно гигантской птице Рух, и требует мяса. Фронт пожирает множество вещей – горючее в неимоверных количествах, сотни тысяч тонн снарядов, цистерны масел, эшелоны взрывчатки и неисчислимое множество иных вещей. Двигатели, сапоги, аэропланы, ткань, порох, сталь, оптика, хлопок, карты, медикаменты, каучук, автомобили, цемент – все это льется в раззявленную пасть фронта непрерывным потоком, никогда полностью не насыщая.
Но больше всего фронт любит мясо, как и положено настоящему хищнику, пирующему на перепаханных его когтями полях. И свою норму мяса он должен получать неукоснительно.
Он получает ее – и весь «второй подъем» из вчерашних ополченцев лежит на брустверах с развороченными затылками, вспоротыми животами и оторванными конечностями, бросив наступающих без поддержки и помощи. Жалкие птенцы, которых жизнь швырнула прямо в кипящий водоворот, не объяснив даже правил.
Рядовой Юнгер в этом отношении мало чем отличался от прочих. Его оторвали от привычного кабинета, где он половину своей не очень долгой жизни заполнял бисерным почерком аккуратиста квитанции и справки, и отправили в часть. Там он в течение трех месяцев учился маршировать, задирая непослушные толстые ноги, выполнять строевые фигуры и через отвращение пить дешевую водку.
Стрелял он неважно – винтовки с разношенным стволом могли попасть в мишень разве что будучи прислоненными к ней дулом, да и с патронами для «второго подъема» было неважно. По большей части призывников учили маршировать, различать офицерские чины и не показываться лишний раз перед глазами начальства. Прошение о посмертном вступлении в Чумной Легион его подбил написать местный интендант, заключивший, видимо, негласный договор с Орденом тоттмейстеров. За нехитрые блага, добытые им со склада, в Чумной Легион записывались те, кто больше всего страдал от нехватки пристойной еды, курева и прочего.
Свою бессмертную душу Юнгер отдал тоттмейстерам в вечное пользование за две упаковки галет, десять банок консервированной рыбы, пяток яиц, полкило шоколада и пакет сырого табака. В восемнадцатом году, когда французы, казалось, вот-вот постучат в берлинские ворота, человеческая душа стоила совсем немного.
Потом их спешно подняли ночью, погрузили в вагоны и отправили в неизвестном направлении. Но кто-то в штабе просчитался. Или же всему виной был бардак, царивший к тому времени даже на кайзерской железной дороге. Когда свежесформированный полк «второго подъема» Юнгера прибыл укреплять какую-то часть, держащую оборону города, названия которого он даже не запомнил, оказалось, что никакой части там нет, а есть только стремительно наступающие французы.
Разгружаться новобранцам пришлось под обстрелом. В течение первой минуты первого в своей жизни боя «Банкир» – Юнгер вставил в винтовку обойму и приготовился сражаться за Великую Германию, вверившую ему свое будущее. На четвертой минуте боя пулеметная пуля гулко ударила бегущего Юнгера под дых, в груди что-то беззвучно лопнуло, голова наполнилась чем-то горячим и удивительно тяжелым – и Юнгер вдруг почувствовал на губах вкус пыли города, названия которого он так и не узнал.
В «Веселых Висельниках» Юнгер быстро снискал славу одного из лучших стрелков. И был лучшим снайпером в своем взводе. Он бил так же неспешно, как делал все остальное, отчего тяжелая противотанковая винтовка в его руках казалась неподвижной, словно греющаяся на солнце змея. Он никогда не спешил, не нервничал и вообще словно бы и не воевал, а выполнял свою работу, так же аккуратно, как и прежнюю, в банке. К апрелю девятнадцатого года на его личном счету, который он вел бисерным почерком аккуратиста в специальной книжечке, уже было сто сорок человек и три танка. Но Юнгер не собирался на этом останавливаться.
«Веду счет, – говорил он тягуче, отмеряя слова скупыми порциями, когда кто-то интересовался подробностями его успехов. – Раздаю то, чего не выдал раньше. И сальдо пока еще велико».
Во взводе его любили.
– Зачем вашему тоттмейстеру понадобились птицы? – вдруг спросил Крамер.
Вопрос не был неожиданным, Дирк ждал его уже давно. У лейтенанта было слишком сосредоточенное лицо для человека, пытающегося удержаться на прыгающей сидушке. О предмете его размышлений можно было догадаться без труда – хотя бы по тому, как он поглядывал то в бойницу, то на сложенные в проходе ружья.
– Может, наш мейстер – увлеченный орнитолог? – предположил Дирк нарочито невинно. – У каждого магильера есть увлечения, и это не зазорно. Например, мейстер собирает собственную коллекцию пернатых Фландрии и Германии. И, оказавшись на новом месте, тотчас рассылает охотников для ее пополнения?
Юнгер на заднем сиденье хрюкнул. Шеффер не отреагировал – он смотрел только в узкий прямоугольник, вырезанный в лобовой броне, и был слишком поглощен дорогой. Кроме того, он всегда был молчаливым малым.
– Шутите, – хмыкнул и Крамер. – Ладно. В конце концов, кто я такой, чтобы проникать в тайные секреты Ордена тоттмейстеров? Нет, у меня нет особой охоты знать, какие зелья и декокты тоттмейстер Бергер собирается изготовлять из птиц.
– Для декоктов не нужны птицы. В нем более банальные ингредиенты – белена, волчий корень, слезы сборщика налогов и жабий пепел.
– Советую расширить список прекурсоров, – в тон ему ответил Крамер. – Мои ребята очень советуют то, что нынче закатывают в консервные банки под видом мяса. Никто точно не знает, какое животное для этого погибло, и погибло ли, но сходятся в том, что для всяких колдовских штучек это первейшее средство.