— И на кой прахъ я ложилась въ постель! подумала она. Только болѣзнь себѣ накликала. Что жъ у меня такое? спрашиваетъ королева Гомеса.
— Какаяже болѣзнь у мамаши? спрашиваетъ и король.
— Холера! говоритъ Гомесъ.
— Что ты, Христосъ съ тобой! говоритъ королева. — Совсѣмъ нѣтъ. Вотъ ужъ это-то… такъ, ей-Богу, нѣтъ!
— Я вамъ говорю: холера! чуть не кричитъ Гомесъ. — Будете вы со мной еще спорить! Что вы въ медицинѣ смыслите?!..
— Помилуй, Гомесъ! возражаетъ королева. — Не въ обиду будь тебѣ сказано, ты не можешь судить.
— Кому же судить, коли не мнѣ?
— Да вѣдь мнѣ-то ближе знать, все противорѣчитъ королева. — Не вѣришь — спроси моихъ фрейливъ и дамъ. Не то что холера у меня, а даже я тебѣ скажу — совсѣмъ напротивъ того…
Сообразилъ Гомесъ, что совралъ, и говоритъ:
— Да вы, ваше королевское величеоно, ничего въ медицинѣ не понимаете. У васъ холера въ головѣ.
— Какъ въ головѣ?! воскликнули вмѣстѣ и королева и король, одурѣвъ отъ испуга.
— Какъ? Такъ! говоритъ Гомесъ. — Вотъ тутъ, въ головѣ сидитъ.
Королева струхнула не на шутку; ей даже жарко вдругъ стало и потомъ въ холодъ бросило, такъ что она тутъ-же ослабла и поблѣднѣла.
— Видите, говоритъ Гомесъ. — Начинается…
— Батюшки, свѣты! завыла королева. — И на кой прахъ я здоровая въ постель ложилась. Холеру въ головѣ належала талько.
— Вонъ, вонъ оно! говоритъ Гомесъ королю. — Начинается!.. Слышите, увѣряетъ мамаша теперь, что здоровая легла. Начинается.
— Берешься-ли ты вылѣчить? спрашиваетъ король.
— Разумѣется, берусь и вылѣчу. Не вылѣчу, вы меня казнить прикажите… Вотъ что!
— Всѣ наши доктора берутся вылѣчить, говорятъ, что это пустяки, да ужъ я по старой памяти…
— Знаю, слышалъ ужъ! Вы не повторяйте по два раза тоже самое. Казните меня на площади, коли не вылѣчу. Сейчасъ пойду домой за лѣкарствомъ и черезъ три дня вылѣчу.
Гомесъ отправился домой. Во всей столицѣ и во всей Испаніи пошелъ говоръ о томъ, что у королевы холера, да еще въ головѣ, и что Гомесъ — не даромъ великій медикъ — и изъ головы взялся выгнать холеру.
Гомесъ между тѣмъ дома сталъ стряпать лѣкарство. Взялъ котелъ, наклалъ туда всякой травы, потомъ въ разныхъ овощныхъ лавочкахъ накупилъ всякой дряни. И что не принесутъ, все валитъ въ котелъ. Валитъ, варитъ да мѣшаетъ, мѣшаетъ, валитъ да варитъ. Человѣкъ до ста набралось глядѣть на его стряпню и только ахаютъ его учености. И крапивы-то онъ наклалъ, и репейнику навалилъ, и сальныхъ свѣчъ фунтъ положилъ, и орѣховъ подсыпалъ, и ворону жареную нарѣзалъ и туда жъ бултыхнулъ.
Пришелъ какой-то докторъ къ нему, тоже удивляется и ахаетъ.
— Донъ Гомесъ, говоритъ онъ вдругъ, — а про царя всѣхъ порошковъ вы забыли!
— Какой такой царь порошковъ?
— А персидскій-то! Или, думаете, не надо?!
— Надо! Надо! говоритъ Гомесъ. — Побѣгите, принесите.
Тотъ живо сбѣгалъ и принесъ цѣлый пудъ.
Гомесъ взялъ и туда же вывалилъ.
— Вотъ такъ лѣкарство! похваляется предъ народомъ Гомесъ. — Стоялъ свѣтъ и будетъ стоять, а такого лѣкарства не составитъ никто.
— Да вѣдь и болѣзнь тоже такая, что стоялъ свѣтъ и будетъ стоять, а холеры въ головѣ ни у кого не приключится! говоритъ народъ. (А извѣстно, что гласъ народа — гласъ Божій).
Сварилъ Гомесъ лѣкарство, розлилъ на бутылки, взялъ дюжину съ собой и поѣхалъ во дворецъ. Смотритъ онъ, королева лежитъ на постели — еще блѣднѣй и слабѣй.
— Гомесъ, говоритъ она. — Холера у меня изъ головы, видно, ушла.
— А что?
— Да такъ. Она уже теперь не въ головѣ.
— Ну, все равно. Нате-ка вотъ…
Гомесъ налилъ лѣкарства и сразу заставилъ королеву выпить цѣлую бутылку. Не прошло получасу, королева начала кричать… Да не кричать, а выть благимъ матомъ.
Весь городъ собрался на площадь; спрашиваютъ всѣ, чтомолъ не рѣжутъ ли королеву, чтобы холеру изъ нее выпустить.
— Ничего, говоритъ Гомесъ. — Выпейте-ка еще бутылочку.
Выпила королева еще бутылочку. На минуту ее какъ буто одурманило и будто полегче стало… Да вдругъ какъ хватитъ опять… «Батюшки свѣты! Еще хуже!» Такъ все у нея вотъ и подтягиваетъ.
— Что это? воетъ королева. — Что это такое? Смотрите-ка! Смотрите! показываетъ она на небо. — Никакъ это овчинка?
— Нѣтъ, мамаша, успокаиваетъ ее король. — Это наше небо испанское! Оно вамъ теперь съ овчинку кажетъ. Это всегда отъ боли такъ бываетъ.
Королева скоро начала кувыркомъ кувыркаться. Держутъ ее двое, а ничего сдѣлать не могутъ.
— Ничего! говоритъ Гомесъ. — Это изъ нея холера выходить. Ужъ очень крѣпко засѣла. Нуте-ка, ваше величество, еще бутылочку.
Хотѣлъ было Гомесъ поднести больной еще своего лѣкарства, станъ наливать, да вдругъ остановился, бросилъ бутылку… да и заоралъ самъ, какъ шальной. Да такъ заоралъ, что всѣ со страху, даже сама королева, одервенѣли на мѣстѣ.
— Что вы? Что вы? справшваютъ всѣ.
А Гомесъ трясется, какъ осиновый листъ, глядя на кровать королевы, да и шепчетъ:
— Да, вѣдь, васъ же не было… Вѣрно говорю, не было… Развѣ я бы посмѣлъ ослушаться? За что жъ вы меня губите-то? А? За что? У меня семья. 18-ть сыновей сиротами останутся.
Всѣ такъ и обмерли. Спятилъ Гомесъ самъ.
Должно быть, Холера изъ королевиной головы къ нему въ голову перелѣзла. Но Гомесъ не спятилъ. Гомесъ увидалъ на кровати королевы — саму госпожу Смерть.
— Уйдите! Ради Создателя, уйдите! шепчетъ все Гомесъ.
Но Смерть сидитъ около королевы и глазомъ не моргнетъ. Всѣ обступили Гомеса, справляются объ его здоровьѣ. А королевато заливается еще пуще, совсѣмъ ужъ осипла и голосу не хватаетъ.
Спохватился Гомесъ — и сказавъ, что пойдетъ за новыми лѣкарствами, вышелъ изъ дворца, припустился что есть духу въ поле. Пробѣжавъ десять верстъ безъ оглядки, сѣлъ онъ отдохнуть.
— Ахъ, проклятая Смерть! Каково надула? А? Что теперь дѣлать? Къ французскому королю бѣжать. Здѣсь поймаютъ, казнятъ на площади.
И Гомесъ горько заплакалъ.
— Здравствуйте, донъ Родриго Гомесъ, маркизъ Касторкинъ! вдругъ слышитъ онъ за собой.
Обернулся Гомесъ какъ ужаленный, думаетъ, что вѣрно полиція, — но нѣтъ… Стоитъ передъ нимъ она же самая госпожа Смерть.
— Что вы со мной надѣлали, сударыня? за что вы меня надули? Это съ вашей стороны подлость, сударыня. Я не думалъ, чтобы такая почтенная дама, какъ вы…
— Оловянная ты башка, Гомесъ! отвѣчаетъ Смерть. — Вѣдь я не всегда по собственной волѣ прихожу за людьми. Иной разъ и сами люди заставляютъ прійти. За какимъ ты дьяволомъ — прости Господи — лѣкарство-то это сочинялъ? Зазнался ты — возгордился, вотъ и пропалъ. А лѣчи ты водой изъ рѣчки, то и по сю пору былъ бы счастливъ.
— Что жъ теперь-тодѣлать? Королеву-то вы покинули… Стало быть, есть надежда.
— Королева ужъ по твоей милости въ гробу и на столѣ лежитъ смирнехонько. Мнѣ тамъ больше и дѣлать нечего. А за тобой сто жандармовъ послано, поймать и привести, чтобы казнить. Стало быть, какъ тебя поймаютъ, такъ я къ тебѣ и приду.
— Помилосердуйте! Вы же сказали, что придете за мной на свадьбѣ моего сына. А они у меня ни одинъ не женаты.
— Вотъ то-то и бѣда, Гомесъ! Какъ только королева умерла, а про тебя сказали, что ты бѣжалъ, — такъ король приказалъ тебя разыскивать, чтобы казнить, а сыновьямъ тволмъ велѣлъ поровну раздѣлить все твое богатство, сейчасъ же выбирать себѣ невѣстъ и жениться. А за нихъ всякая пойдетъ. Не пройдетъ трехъ дней, они всѣ будуть вѣнчаться и пировать… Да вотъ гляди и жандармы скачутъ… прибавила Смерть:- до свиданія!
Черезъ часъ Гомесъ былъ уже въ тюрьмѣ, а на площади устраивали помостъ, чтобъ его казнить. Въ вечеру пришли ему сказать, что у него на дому пиръ горой. Всѣ 18-ть сыновей жениться собрались и пируютъ. Даже самъ король на пиръ поѣхалъ.
По утру ранехонько въ казематъ къ Гомесу постучали:
— Войдите! простоналъ бѣдный Гомесъ.
Вошла госпожа Смерть и сѣла. Гомесъ было жаловаться, просить… но Смерть сидитъ и глазомъ не моргнетъ, будто не ея и дѣло. Пришли палачи, раздѣли Гомеса, опять одѣли. Причесали, напомадили. Потомъ подали завтракать, поѣлъ бѣдный Гомесъ. Завтракъ былъ превосходный. Не сиди тутъ Смерть, такъ просто и не подумалъ бы онъ, что его казнить собираются. Потомъ Гомеса спросилъ палачъ: не хочетъ ли онъ сигару. Дали и сигару. Куритъ Гомесъ, а Смерть сидитъ молчитъ. Затѣмъ пришелъ толстый сенаторъ, котораго Гомесъ когда-то лѣчилъ и спросилъ его отъ имени короля, какое будетъ его послѣднее желаніе.
— Король поклялся жизнью его свято исполнить, сказалъ сенаторъ.
— Скажите королю, надумался Гомесъ, — что мое послѣднее желаніе, чтобы мои сыновья раздѣлили себѣ мое богатство, но чтобы ни одинъ изъ нихъ не смѣлъ никогда жениться.
— Хорошо. Я доложу королю.
Сенаторъ ушелъ, а Гомесъ пріободрился и говоритъ Смерти:
— Вотъ я васъ и поставлю въ тупикъ!..
А Смерть будто не слышитъ, сидитъ молчитъ и глазомъ не моргнетъ.
Вернулся сенаторъ и говоритъ:
— Король не можетъ исполнить вашей просьбы. Вашъ старшій сынъ уже повѣнчался и изъ церкви домой поѣхалъ, остальные шестнадцать вѣнчаются, а послѣдній восемнадцатый въ церковь поѣхалъ. Какое же другое желаліе прикажете передать королю? Онъ далъ клятву исполнить.
Гомесъ думалъ, думалъ и придумалъ:
— Мое послѣднее желаніе такое, чтобы король присутствовалъ на моей казни! сказалъ Гомесъ.
— Онъ и такъ непремѣино желаетъ присутствовать — ради развлеченія, отвѣчалъ сенаторъ.
— Да. Но это не все… Мое желаніе заключается въ томъг что когда меня будутъ казнить, король пускай думаетъ объ чемъ пожелаетъ, но никакъ бы не думалъ обо мнѣ, Гомесѣ, маркизѣ Касторкинѣ.
— Хорошо. Я передамъ королю.
Сенаторъ ушелъ.
— Что-то будетъ… думаетъ Гомесъ. — Король поклялся своею жизнью. Клятва страшная. А что стоя предо мной, когда меня будутъ казнить, мудрено ему будетъ обо мнѣ не думать.
Гомесъ сталъ было надѣяться, что его спасетъ эта выдумка. Только одно его смущало. Смерть сидитъ около него, молчитъ и не моргнетъ глазомъ, проклятая.