Грачев нахмурился, исподлобья на меня смотрит. Маша побледнела.
«Вы в Арктику ехали, чтобы геройски бороться с суровой природой и служить Родине, а сами устройством семейных дел занялись».
«Да разве я… — вмешался Грачев. — Столько лет… разве мне нельзя подумать о личном?..»
«Вам, Григорий Иванович, можно, вы человек заслуженный. А вот молодой женщине, которая себе еще ни разу щеки не поморозила, ей-то, может быть, и рановато!»
Грачевы что-то хотели мне объяснить, но я сказал только Маше: «Теперь вы, гражданка Грачева, не полярница, а пассажирка». Она обиделась.
Я вернулся на корабль, нашел парторга и предложил ему устроить аврал по выгрузке.
Мой помполит искренне удивился: «Чтоб все моряки и все пассажиры участвовали?» — «Все полярники, — подчеркнул я. — Ведь станция небольшая, грузов немного… И так бы справились».
Я ему объяснил свой замысел.
Начался аврал. Все мои пассажиры — зимовщики, возвращающиеся после зимовки, и те, кто направлялись к месту работы, с охотой согласились помочь морякам.
У причала закипела работа. Работали все без исключения. Мы со Сходовым тоже взялись таскать мешки и ящики.
Такая уж у нас в Арктике традиция. Даже наш корабельный кок со шкиперской бородкой — и тот сбежал из камбуза, чтобы «подкинуть» пару мешков угля.
Люди шли вереницей, у кунгаса им на спину клали тяжелые мешки, которые в другое время многих придавили бы к земле. Полярники хватали мешок за петли и спешили наверх. Там они высыпали уголь. Черная пирамида росла на глазах. А люди спускались к воде, с азартом хватали новые мешки и снова спешили наверх.
Работали весело, перекидываясь словами, посмеивались.
«А ну, валяй, валяй!» — «Бегом, бегом!» — «Ты который? Одиннадцатый мешок? А я уже двенадцатый!» — «Полярники, от моряков не отставай!» — «Сами, братишки, подтягивайтесь!»
Спускаюсь я за мешком к кунгасу и встречаю Грачева. Несет мешок. Лицо все в черной пыли. Только белки глаз сверкают. Обгоняет меня маленькая фигурка, кубик… Узнаю — Маша!
«Бросай мне на спину мешок! — кричит она. — Не гляди, что я маленькая! Мешки с зерном в колхозе таскала».
Два моряка мешок схватили, раскачали, но я их остановил и к Маше обращаюсь: «Простите, гражданка Грачева, здесь у нас работают только полярники. Посторонним принимать участие в аврале не разрешается».
Маша опешила. Смотрит на меня непонимающе, а морячки посмеиваются. Мешок, ей предназначенный, кому-то другому на спину бросили.
«Как так посторонним? — спрашивает Маша. — Я ведь помочь хочу». — «Пожалуйте на корабль, в каюту. Вы платный пассажир. Не имеем права вас нагружать».
Маша повернулась, чтобы слезы скрыть. Отошла. Моряки со мной перемигнулись.
Грачев за новым мешком возвращается.
«Маша! Ты чего?» — обращается к ней.
Она только рукой махнула и побежала от него.
Видел я потом, как она на скале сидела и на морской прибой смотрела. Не знаю уж, о чем думала.
Вечером мой помполит собрал в кают-компании моряков и полярников. Объявил вечер воспоминаний. Каждый мог рассказать о полярной жизни что-нибудь интересное. Вот в такой же вечер и услышала Маша о «полярном Варяге».
Я в своей каюте сижу. Вдруг стук. Я уж знаю — кто.
Так и есть — Маша. Лицо заплаканное.
«Борис Ефимович! Меня не пускают…» — «Куда вас не пускают?» — «На вечер не пускают. Разве я прокаженная какая, что я и послушать не могу!» — «Вот это уже зря», — сказал я, сдерживая улыбку, и повел ее в кают-компанию.
В кают-компании тесно, сесть некуда. Но Маше нашей место нашлось. Вижу — в дверях появился и сам Грачев, мрачный, насупленный.
Помполит спрашивает: «Ну, кто про что рассказывать будет?» — а сам, прищурясь, смотрит на Екатерину Алексеевну, Катю, знатную нашу полярницу.
Поединок
Катерина Алексеевна, или Катя, как называли ее почти все на корабле, была еще молода, хотя и считалась «старой полярницей». Как и мужчины, она носила темный китель с светлыми пуговицами и меховую шапку, из-под которой выбивались туго заплетенные косы, заколотые на затылке, под шапкой. Брови у нее были прямые с вертикальной складкой между ними, которая делала бы широкое Катино лицо суровым, если бы не ямочки на щеках, молодившие ее.
Помполит, не обращаясь ни к кому из сидевших в кают-компании, сказал:
— Екатерина Алексеевна, наша Катя, и радистка и метеоролог, она же и механик и повар. В Арктике, когда живешь на маленькой полярной станции, нужно быть мастером на все руки. Катя у нас и охотник неплохой. Катя, на вашем счету сколько медвежьих шкур? Одиннадцать? Ну вот видите… На медведя один на один выходит. Ей наверняка есть что рассказать.
Катя улыбнулась.
— Про подвиг какой-нибудь расскажи, — попросил кто-то.
— Уж не знаю, про какой вам подвиг рассказать, — начала Катя голосом грудным и низким, но женственным. — Подвигов я не совершила никаких, а вот если интересно вам послушать про обыкновенный бабий страх, могу рассказать.
Полярники переглянулись.
— Вам, мужчинам, может быть, смешно будет слушать, а вы все-таки послушайте. Может быть, каждый о чем-нибудь таком вспомнит…
Катя встала, чтобы пересесть к нам поближе. Говорила она уверенно, как человек, много узнавший и перенесший. Роста была небольшого, но сложения крепкого. Выпекли ее из туго замешанного теста.
— Попала я в Арктику совсем еще девчонкой, — неторопливо начала она. — Окончила семилетку на селе, год в колхозе проработала. И все тянуло меня неведомо куда… под полярное сияние. А какое оно, это полярное сияние, я даже не знала. У нас, под Рязанью, в одну зимнюю ночь видно было это полярное сияние, да и то я его просмотрела. Прогуляли мы ту ночь на вечеринке. Никак я этого простить не могла себе и вбила в голову — поехать на Север.
Родители мои сначала противились, а потом рукой махнули. Упрямой меня считали. А я в жизни не такая уж упрямая, просто настойчивая.
Словом, поступила я на метеорологические курсы. Помню, как-то объясняла своим девчатам, что такое метеоролог: наблюдать, мол, надо за погодой по флюгаркам да по градусникам. Ребята нашлись, которые посмеиваться стали над такой легкой работой. Не могли представить себе, что это значит: через каждые четыре часа, днем и ночью, в мороз и в пургу на метеоплощадку ходить, фонариком светить, замерзшими пальцами показания приборов записывать. И чтобы никогда времени не пропустить!
После окончания курсов попала я в Арктику, на мыс Окаянный, на небольшую зимовку.
Было нас на мысу четверо. Три парня и я. Все комсомольцы, все мечтали о подвигах, а насчет любви сразу же запрет объявили. Не для того мы в Арктику пошли. Словом, ребята подобрались хорошие. Слово держали.
Правда, через год я все-таки за Алешу замуж вышла, но целый год он даже пикнуть об этом не смел.
Алеша — красивый парень, голубоглазый, «грудь нараспашку» всегда ходил, в любой мороз. На Большой Земле он все ангиной страдал и вот «грудью нараспашку» вылечил эту самую ангину. Никогда при мне не хворал. Он сейчас в бухте Темной на радиоцентре работает. Мы с сынишкой к нему из отпуска возвращаемся.
Энергии у наших ребят хоть отбавляй, да и я от них отставать не хотела. Мы организовали у себя кружки разные. Кружок английского языка, музыкальный, пения, физкультурный. В каждый кружок записывались вчетвером. Только вот в шахматный я не записалась. У женщин насчет шахмат все-таки слабовато дело обстоит.
За жизнью на Большой Земле мы следили внимательно. Тогда как раз начало развиваться стахановское движение. Алеша стихи о стахановском движении сочинил.
Но Миша, начальник станции, сказал, что мало стихи про стахановское движение писать, надо самим стахановцами стать. Коля, высокий, тощий, насмешливый такой, над всем всегда посмеивался, стал вышучивать Мишу. В самом деле, как на нашей полярной станции стахановцами стать? Больше, чем надо, метеосводок не передашь, больше, чем требуется, радиограмм не отправишь. Коля посоветовал мне по два обеда в день готовить (я у них за метеоролога и за повара была), а он, дескать, берется в день по два обеда съедать.
Однако Миша, как начальник станции, заявил, что стахановцами нам все-таки стать можно и должно.
Он предложил устроить на льду пролива гидрологическую станцию, чтобы брать регулярно пробы морской воды с разных глубин и определять ее соленость, температуру и прочее. Таких исследований в нашем районе не велось, а были бы они очень желательны. Можно было определить подводные течения, попробовать проникнуть в тайны морских глубин.
Мы сразу загорелись. Будем двойную нагрузку нести, а научные наблюдения сверх нашей работы произведем! Хоть одним глазком, а заглянем в морскую пучину!..
Миша предложил пробить на льду, подальше от берега, прорубь, построить над нею будку и жить там по очереди. Оставшиеся же на зимовке ребята брались сверх своих обязанностей выполнять работу отсутствующего дежурного.
Сказано — сделано. Выбрали ребята место километрах в пятнадцати от берега, чтобы поглубже было, пробили там прорубь. Я тоже вместе с ними ходила, лед рубила. Соорудили мы над прорубью будку из льда и снега, ни дать ни взять — избушка. Работали по двое, а двое на зимовке отдувались.
Когда все было готово, мы сообщили о своем предложении по радио начальнику, получили разрешение.
И сразу же спор у нас вышел: кому первому на дежурство идти. Миша хотел идти первым, как начальник станции, но остальные воспротивились: это, мол, сверхплановая работа, и пусть Миша, как начальник, помолчит. Алеша предложил шахматный турнир разыграть. Кто выиграет, тот первый и пойдет. Я, конечно, нашумела тут как следует. Если я в шахматы не играю, так это не значит, что я первая не могу самой трудной работы выполнять?
Коля предложил жребий бросить. И выпало по жребию идти на первое дежурство мне.
Алеша, конечно, хотел заменить меня. Я отказалась. Просил разрешения хотя бы проводить. Я сказала, что не с вечеринки домой иду, и стала собираться.