оятся. Так было и на Куликовом поле, и на реке Угре.
Калитка сада скрипнула и отворилась. Во двор вышли братья-купцы с приказчиками.
Прошка быстро поднялся и убежал в избу, чтобы отец не увидел порванных штанов. Стас посмотрел на купцов. По глазам Фрола Емельяновича было понятно, что он снова что-то задумал.
— Ну что, Станислав, — сказал Фрол Емельянович. — Тут брат дело предлагает.
В Англию со мной поедешь?
От услышанного у Стаса перехватило дыхание. Первый подарок — человек, который помог устроиться в этом мире, второй — тот же человек предлагает ехать в Англию.
— А как же торговля? — спросил Стас.
— На Егора оставлю. Чай, не первый раз без меня остается. Так что скажешь?
— Ну а что же мир не посмотреть? — улыбнулся Стас, старательно скрывая волнение. — Поехали.
Через двенадцать дней обоз, груженый товарами, вышел из Москвы. По пути в Новгород зашли в Тверь, где на два дня задержались из-за плохой погоды.
К удивлению Стаса, почти в каждом большом поселке или деревне у Петра Емельяновича был хороший друг или верный приятель. Так что затруднений с покупкой провизии или помощью не было. Стоило отвалиться правому переднему колесу на второй телеге посреди села Дубки, как через час из соседней деревни привезли кузнеца, так как свой спал пьяный.
— Я эту дружбу годков пять налаживал, — рассказывал Петр Емельянович, когда они отъехали от Дубков верст на шесть. — Бывало, и беды не случилось, а я все равно остановлюсь. С конюхом заранее сговоримся: то подпруга порвалась, то кони расковались, то телега поломалась. Мужички помогут, а я их за работу деньгой оделю да еще и по чарке поднесу. Другой раз едешь — попросишься на ночлег. Утром заплатишь за постой и сверх того оставишь, скажешь, что хорошо о тебе заботились. Люди-то они ведь не только плохое, они и хорошее долго помнят. Да и братец помогает. Слава-то о нем, что людишек не обижает, далеко от Москвы ушла.
— Долго нам еще ехать? — спросил Стас.
— Да нет. Сегодня в поле заночуем, а завтра, Бог даст, к обеду на месте будем.
Впереди за лесом сверкнула молния, и через несколько секунд ударил гром.
Стас посмотрел на серое небо, перспектива заночевать в поле его не сильно обрадовала. А деревень впереди больше не предвиделось. Да и возвращаться не хотелось.
— По прямой-то до Новгорода всего нечего, а уж который день едем, — сказал Стас.
Он задумался об асфальтированном шоссе, стареньком «Мерседесе» Вовкиного отца и о восьми часах, которые они зимой потратили на дорогу из Москвы до Питера.
— Так то по прямой, — сказал Фрол Емельянович. — А мы хоть и крюк небольшой дали, да без этого сколько по дорогам петляем. Да и дороги-то какие.
— Вот римляне, я слышал, хорошо дороги раньше строили, — сказал Петр Емельянович.
— А, Станислав?
— Хорошо, — ответил Стас. — Как только страну завоевывали, первым делом дорогу строили. В девять слоев ее клали.
— Эвон как, — удивился Федор.
— Если рылом вышел, и по нашим дорогам можно быстро ездить, — сказал Петр.
— Я вот слышал, слуга английского посланника до Новгорода из Москвы в прошлом году за три дня доехал. А между ними как-никак шестьсот верст.
— На то он и слуга посланника, — сказал Фрол Емельянович. — Дела у него государственные. Царь вот тоже везде имеет ездовых с надлежащим количеством лошадей. А если куда-нибудь посылают царского гонца, у него везде наготове свежие лошади. Мало того, он имеет право выбрать, какую ему захочется.
Я вот слышал, иностранным послам тоже на выбор дают тридцать или пятьдесят лошадей при потребности в двенадцать. Они тоже выбирают лошадь по душе, а уздечка и седло остаются прежними. Если лошадь издохнет по дороге, то посол или гонец имеют право взять любую лошадь, которая ему на пути попадется.
Бывает, что даже из дома забирают. А уставшую лошадь просто бросают на дороге. Ее после ямщик отыщет и приведет в стойло. Он же возвращает чужую лошадь хозяину и платит за нее, за весь путь, что прошла, по расчету на двадцать верст шесть денег.
Обоз по раскисшей дороге неторопливо переполз через клеверное поле и въехал на поле пшеничное. Стас слушал рассказ купца и бесцельно смотрел на медленно сменявшие друг друга вдалеке лесные пейзажи. Такие же деревья, такие же поля. И дождик точно такой же — мокрый, холодный и противный. И воздух…
Стас поймал себя на мысли, что совершенно не заметил разницы между воздухом конца двадцатого и конца шестнадцатого веков. А казалось бы, должна была быть. Может, просто сразу не обратил внимание, а потом привык?
— Станислав, — сказал Петр Емельянович. — Фрол говорил, ты издалека пришел.
А семья-то у тебя там, где живешь, есть? Жена, ребятишки.
— Нет, — ответил Стас. — Кроме мамы никого нет. Отец… на пожаре сгорел, — соврал Стас, чуть не сказав, что отец его был летчиком и разбился на сверхзвуковом истребителе во время тренировочного полета.
— Ну что же, — утвердительно сказал Петр Емельянович, — жених ты завидный.
За тебя любая пойдет. Вот мой Емелька. На что уж неказист, да и то какую за себя деваху берет. Зимой свадьбу сыграем. Мы из Англии, Бог даст, как раз вернемся.
— Когда вернемся, я тоже сразу женюсь, — улыбнулся Стас.
— Эк какой скорый! — сказал Фрол Емельянович.
— А что? — удивился Стас. — Ты же сам говорил, что я жених завидный.
— Так одного жениха мало, невеста еще нужна.
— Он говорит, любая с радостью пойдет, — сказал Стас, показав на брата купца.
— Пойдет-то пойдет, — согласился Петр Емельянович, — только… Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Если кто хочет взять девушку в жены, он перво-наперво посылает сватов к ее родителям. Это называется сговор.
— А что же невеста… ее согласие не спрашивается?
— Если с родителями договоришься, то можно и не спрашивать, — сказал Петр Емельянович. — На сговоре старейшие представители семей обсуждают размер приданого и назначают день обручения и день свадьбы. До свадьбы жених получает подарки, которые называются «зарядное». На обручении жених берет на себя обязанность вступить в брак. Если он после обручения откажется от невесты, то понесет тяжкое наказание. А уж после венчание. А ты говоришь: приеду — женюсь.
— Тогда подождем, — вздохнул Стас. — Принятые обычаи нарушать не след.
— Это ты правильно сказал, — согласился Фрол Емельянович. — А будешь невесту выбирать, с родственниками посоветуйся. В брак запрещено вступать родным до четвертого колена и тем, у кого существует духовное родство по крещению.
Жениться можно и второй раз, только это не считается законным браком.
Третий раз жениться можно только по уважительной причине.
— А как же развод? — спросил Стас.
— Если же кто разводится, — сказал Петр Емельянович, — дают разводную грамоту, хотя и скрывают это всячески, потому что это противоречит нашей вере. А прелюбодеяние считается только тогда, когда кто имел отношения с чужой женой.
— Женатому человеку хорошо, — улыбнулся Федор. — Будешь сыт, пьян и нос в табаке.
— Это какая жена попадется, — заметил Фрол Емельянович. — Ведь есть такие, что до венца так просто ангел, а через год хуже ведьмы, прям хоть из дому беги.
— Но квашня вместо жены… тоже негоже, — сказал ему брат. — Станислав, ты бы какую жену хотел: властную, чтобы все хозяйство в кулаке держала, или мягкую и податливую, что муж скажет, так и будет?
— Когда в 945 году князь Игорь немного пожадничал, — не спеша начал Стас, — и решил дважды дань собрать, древлянский царь Малл принес его в жертву.
По старинному обычаю, ему принадлежали жена, дети и имущество побежденного.
Тот отправил к Ольге двадцать послов с предложением выйти за него замуж.
Ольга приказала закопать послов заживо, а к древлянам отправила своих послов, требуя сватов более знатных. Вскорости к ней прибыли еще пятьдесят послов. Ольга сожгла их в бане, а сама послала сообщить древлянам о своем скором прибытии, чтобы те все приготовили к поминовению по ее супругу.
На поминках она дождалась, пока древляне перепьются, и вырезала их чуть меньше пяти тысяч. Вернувшись в Киев, Ольга собрала дружину и выступила против древлян. Разбив их войско, она преследовала его остатки до самой крепости. Взяв город осадой, Ольга потребовала в качестве дани с каждого дома по три голубя и три воробья. Древляне решили, что такой данью она их собирается унизить, но смирились и отдали птиц. Воины Ольги привязали к лапкам птиц солому, подожгли ее, а птиц отпустили. Воробьи да голуби полетели в свои гнезда и сожгли весь город. Те же древляне, что выбегали из горящего города, в большинстве своем были убиты, а остальные проданы в рабство.
Закончив рассказ, Стас замолчал. Все ждали, что он продолжит, и тоже молчали.
Колеса телег скрипели, постукивая о выбоины на дороге.
— Больно хитро ты ответил, — первым заговорил Петр Емельянович.
— Чо ж тут хитрого, — удивился Стас. — Она его любила. Вот такая жена нужна.
— А та девица, что тебя чувств лишила, ее тоже Ольга зовут, — улыбнулся Петр Емельянович.
— Да не девица его чувств лишила, — вздохнул Фрол Емельянович. — Он у нас сам падает.
— Это что же так? — удивился Петр Емельянович.
— А Бог его знает, — ответил брат. — На моей памяти уже третий раз.
— И давно это у тебя так случается?
— Четвертый месяц, — сказал ключник, не зная, что лучше изобразить на лице: озабоченность или беспечность.
— Ну… Бог даст, пройдет, — сказал Петр Емельянович и улыбнулся. — А девица и правду хороша. Дочь воеводы. Но характер у нее, что утес на море.
Над леском снова сверкнула молния, и вскорости небо разорвало громом.
Грохот был таким сильным, что лошади от испуга вздрогнули. Стас поднял глаза и посмотрел на небо. Дождя было не миновать.
День на отдых, день на погрузку товаров, и на утро следующего дня ганзейский трехмачтовый когг с настоящим английским именем «Соверен» вышел в море.