— Всё?
Гена вдруг стушевался.
— Еще кого-то пригрели? Где?
Я полагал, что за месяц, проведенный в особняке, успел изучить его закоулки. Выяснилось, что это ложный посыл. Между третьим этажом и чердаком тянулся малозаметный коридорчик. Его дальняя, тупиковая часть, точь-в-точь над дизайнерским бюро, была отсечена деревянной перегородкой, выкрашенной, как фасад, в зеленый цвет. В перегородке имелась дверца с ручкой и врезным замком. Из замка торчал ключ с картонной биркой. «401а» вывел на ней кто-то химическим карандашом.
Воспользоваться ручкой я не успел. Незапертая дверца отворилась наружу благодаря обитателю этого убежища.
— Э-э… здравствуйте, — рефлекторно вырвалось у меня.
Перед нами стоял, почти касаясь головой потолка, высокий старик, седой как лунь. Когда-то он был силен, статен и широк в плечах, как Владислав Локтев. Теперь прожитые годы давили на него, заставляя против воли сутулиться. Резкие черты лица дополняли глубокие морщины на лбу и возле рта. Над глубоко запавшими темными глазами кустились белые брови. Сжатые губы и выдающийся подбородок выдавали натуру, не привыкшую попусту разбрасываться словами. Хотя последнее я, вероятно, домыслил позднее.
Старик был одет в коричневый мешковатый костюм-тройку, светло-розовую рубашку, манжеты которой торчали из рукавов пиджака, и коричневый же галстук в бежевую крапинку, повязанный большим узлом. В середине девяностых галстуки носили иначе. Несмотря на явные анахронизмы во внешнем облике, человек из кабинета «401а» не выглядел потерянным или опустившимся. Стрелки на его брюках были просто образцовыми, воротник рубашки чистым, а брился он, по-моему, ежедневно со всей возможной тщательностью.
— Просьба освободить помещение, — сказал я казенно.
Старик сделал движение, будто расправлял плечи. Ему это плоховато удалось. Глаза его сверкнули.
— Я Поспелов, — проговорил он ясным и зычным голосом.
— А я Филимонов, — представился Гена.
— Не паясничайте, молодой человек.
Фамилия загадочного человека из коридора показалась мне знакомой, но где я ее слышал и при каких обстоятельствах, вспомнить категорически не удавалось. Секунды летели, превращаясь в минуты, и комиссия могла нагрянуть в любую из них.
— Простите, — Гена просунул плечо между дверным косяком и нашим собеседником.
— Да как вы… — так же повелительно продолжил старик в костюме и галстуке, но мы его больше не слушали.
Я проник в таинственный кабинет по пятам за Геной, и убогая обстановка открылась мне сразу и полностью.
Внутри каморки (так правильнее следовало назвать его) стояли ветхий письменный стол, еще страшнее моего, жесткий конторский стул с инвентарным номером и больничная тумбочка. На столе — ни бумаг, ни книг, только черный телефон, наверное, годов тридцатых или сороковых, с цифрами и буквами на наборном диске. Возле тумбочки на здоровенном гвозде, вбитом в стену, висели пальто с красным мохеровым шарфом и шапка-ушанка. Потолок украшала лампочка без абажура. Больше там не было ничего, даже календаря.
— Прекрасно! — воскликнул я фальшиво.
Весь этот хлам не вызвал бы подозрений даже у самых пристрастных проверяющих. Подняв телефонную трубку, я, естественно, услышал в ней абсолютную тишину.
Гена подхватил верхнюю одежду Поспелова, деликатно всучил ее владельцу и могучим корпусом оттеснил его в коридор. Я мигом запер дверь и спрятал ключ с биркой в карман джинсов.
— Вам сегодня лучше погулять, — посоветовал я старику.
На него словно столбняк напал.
— Вы за это ответите! Знаете, кто я? — раздалось у нас за спиной, когда мы с Геной уже бегом спускались по лестнице.
Но нам было точно не до установления личности незнакомца.
Комиссия пожаловала без десяти четыре. В ее составе нас почтил своим присутствием вице-мэр по социальной политике, который также ведал всей городской культурой. Его сопровождали чиновник из комитета по имуществу, рангом пониже, мелкий клерк и усатый капитан из муниципального батальона милиции.
Вице-мэра я знал. До перестройки он был кандидатом наук и преподавал математику будущим инженерам. В начальственное кресло его вознесла волна демократических выборов. Хамскими манерами он не отличался, и вопиющих злоупотреблений с его именем не связывали. По крайней мере, пресса о них не писала.
— Если хотите, с ОМОНом выселяйте, — заявил Локтев.
У вице-мэра было усталое лицо, а капитан милиции вообще, кажется, охотно завалился бы спать.
— Не надо устраивать комедию, — ответил вице-мэр.
— Журнал войну пережил, Сталина, коллективизацию, — не унимался наш главный.
Насчет коллективизации он несколько увлекся. К литературе она, по-моему, не имела прямого отношения.
Общение протекало в вестибюле первого этажа, перед парадной лестницей. Рядом со ступеньками развернулись в цепь сторонники и сторонницы Владислава Ивановича. Противники продолжали гнуть свою линию, поставив кадровый вопрос выше проблемы с помещением. Следуя примеру Дубосекова, они забаррикадировались в кабинетах. В мою спину горячей грудью упиралась наборщица Маша. Ее отпустили с работы пораньше, и она явилась без подтверждения и предупреждения практически одновременно с комиссией.
— Владислав Иванович, — вмешался чиновник из комитета по имуществу, — мы обязаны составить акт. Таков порядок. Что касается выселения, как вы ошибочно выразились, решать будут депутаты. Не мэрия.
— Не виляйте. С вашей подачи будут решать!
Чиновник развел руками.
— Коллеги, давайте вести себя разумно, — в академическом стиле обратился к нам вице-мэр.
Развить эту мысль ему было не суждено. Входная дверь громко хлопнула, из тамбура донеслись возмущенные восклицания вахтера, а затем в вестибюль вломилась съемочная группа телеканала «Прокруст». Тот же оператор, с которым я освещал сортирную тему, снимал на ходу, с плеча. Бок о бок с ним на комиссию, держа наперевес микрофон, надвигалась юная, но дерзкая не по летам девушка Дина, принятая корреспондентом на испытательный срок.
— Телевидение! — выдала она точно с такой интонацией, как: «Это ограбление!»
Вице-мэр застыл с приоткрытым ртом.
— Наши информаторы сообщают, что здание журнала будет перепрофилировано под ресторан и публичный дом. Это соответствует действительности?
Локтев тоже приоткрыл рот.
— Да или нет? Общественность хочет знать, — чеканила Дина.
— П-простите, какой дом? — попробовал собраться для отпора глава комиссии.
— Публичный, для VIP-клиентов. С обслуживанием за валюту.
— Я н-ничего такого не знаю.
Вице-мэр даже начал заикаться.
— Я еще спрошу, — напирала Дина, тыча микрофоном в жертву. — Правда, что покупателем здания должен стать депутат и банкир Евсеев?
— Что вы г-говорите? Я н-не знаком с Евсеевым.
— Это не ответ. Правда или нет?
— Да к-кто вас п-прислал?
Далее случилась классическая для скандального сюжета сцена. Вице-мэр попытался отвернуться от камеры, потом на выручку ему подоспел милиционер, пятерней закрывший объектив. Локтев что-то заорал, Маша позади меня взвизгнула. Всё закончилось суетливым бегством высокой комиссии с поля боя.
Дина с оператором шустро записали блиц-интервью с Владиславом, который повторил свои тезисы про войну и коллективизацию, и унеслись на студию — готовиться к выпуску новостей. Наша фракция еще чуть-чуть пообсуждала текущие события, а после тоже навострила лыжи из особняка. Так что нам с Машей никто не помешал уединиться в отделе публицистики.
Вязаный свитер, подчеркивавший ее достоинства, махом очутился на подоконнике, как и остальные предметы нашего туалета. Мощные стены нам действительно очень пригодились. Наборщица бесплатных объявлений верещала, как под пыткой. Мы отвели душу и на столе, и в музейном кресле, и стоя перед окном, за которым вполне романтично смеркалось.
— Дашь эротические рассказы почитать? — спросила Маша, знавшая про будущий беспрецедентный номер «Спуска».
— Когда сверстают, — пообещал я.
— А откуда телевидение взялось?
— Угадай.
Моя пылкая подружка не блистала проницательностью, и пришлось вкратце объяснить. Телевизионщиков позвал я, поманив сенсацией. Идея с публичным домом посетила меня сразу после удаления посторонних и заметания следов. Похожую байку травил Гена еще в свою бытность репортером, только про общагу медучилища. Ну, а банкир-депутат Евсеев подвернулся под руку из-за поэта-критика Дубосекова. Обсудить свой замысел с Локтевым я не успел, поэтому случившееся стало легким шоком и для него.
— Ты завтра сильно занят? — выслушав пикантные подробности, поинтересовалась Маша.
— Трудно сказать.
— Хочу еще…
По дороге домой я наконец понял, почему мне показалась знакомой фамилия старика. Добрых полтора десятка лет Поспелов был ни много, ни мало как председателем горисполкома. По-современному, мэром. При нем построили кукольный театр и дворец пионеров, открыли парк с избушкой на курьих ножках, автодромом и каруселями, обожаемый мною в детстве. Еще из пустыря за центральным проспектом сделали площадь с фонтаном, дикий пляж на берегу реки превратили в настоящее место отдыха — с навесами-грибками, лавочками, кабинками для переодевания, прокатом катамаранов, спортплощадкой и кафе.
За эти и другие достижения Поспелова наградили орденом. А накануне перестройки произошел типичный случай: его подсидел первый зам и лучший ученик. Советского мэра проводили на пенсию без почестей. Чем он занимался все последующие годы, я понятия не имел. Неужели регулярно ходил в свою каморку, сидел там в полной тишине и одиночестве, глядя на черный телефон и ожидая, что, может быть, он зазвонит? Надеялся, что снова куда-то позовут и что-то предложат?..
Полет моей фантазии прервала мама, с порога известившая, что меня разыскивали.
— Кто?
— Не знаю. Владислав твой, наверное.
Я, не снимая пуховик, набрал Локтева. Но звонил перед этим не он. Пользуясь случаем, я спросил про Поспелова.