Андрей: Жизнь научила?
Виктор: Она самая. А вот другой акционер чего-то недопонял, сейчас рукавицы вяжет.
Андрей (напряженным тоном): Лучше сменим тему.
Виктор: Можем сменить. Только предварительно по сто грамм.
Борис: Какой тост?
Виктор: За встречу. Сколько лет мы все втроем не виделись?
Андрей: Много. Точно не скажу.
Виктор: С тобой еще в девяностые пересекались, а потом не довелось.
Андрей: Надо чаще.
Виктор: Пожалуй… Вот судьба и свела. Ну, будем!
Борис и Андрей отпивают понемногу. Виктор, запрокинув голову, осушает свой бокал до дна, будто рюмку водки.
Борис: Вспоминали мы твою историю.
Виктор: История знатная была. Хотите знать мое мнение? Всё к лучшему.
Андрей: Ты правду говоришь?
Виктор (рассудительно): Конечно. Что я поимел бы от журналистики? Писать я вообще не слишком любил, больше нравилось с людьми общаться.
Борис: Но как же…
Виктор (перебивает): Приключения мои? Ничего, даже на пользу пошли. В армию хотели забрать — откосил, в дурке полежал, как бравый солдат Швейк. Таксовал, билеты в Большой продавал с рук, джинсы варил… Зато узнал, что почем. Кооператив открыл, другой, третий, после них — банк. Потом ваучеры были, приватизация… Сами в курсе.
Андрей: Повторил бы?
Виктор: Повторять не хочу и детям не пожелаю.
Наливает себе полный бокал.
Борис (осторожно): Может, хватит?
Виктор: Тебе врачи запретили?
Борис: В разумных пределах позволяют.
Виктор: А я на них не оглядываюсь. Уже пожил свое.
Андрей: Рано выводы делаешь.
Виктор: Не рано, Андрюша. Я немножко иначе на всё смотрю. Веришь, даже с нефтянкой расставался без сожаления. Банк тоже оплакивать не стану, если накроется. Всех денег не загребешь, а в гробу карманов нет. Ваше драгоценное здоровье! (Опять пьет залпом до дна, покачивается и хватается за стойку).
Борис и Андрей, так и не отпив из своих бокалов, беспокойно переглядываются.
Андрей: Про бабки тебе виднее, наверное. У тебя их больше.
Виктор: Ты сам выбрал свой путь. Заодно и для меня постарался.
Андрей (давится, чуть не расплескивая вино): Что? Не понял…
Виктор (спокойно): Ты на пару с Игорем Ильичом.
Борис (меняясь в лице): С кем?!
Виктор: Борь, ты тоже не ослышался. Я всё знаю.
Борис (запинаясь): Д-давно?
Виктор: Лет двадцать уже.
Борис: Андрей? Он тут при чем? Не пойму…
Виктор: Что здесь непонятного? Андрей с первого курса, с самых первых дней сотрудничал с конторой.
Борис (потрясенно): Откуда…
Виктор: Игорь Ильич сам документы показывал. Собственноручно.
Андрей: Не может быть.
Виктор: Я даже твой оперативный псевдоним знаю: «Гостев». Гостем себя в Москве чувствовал?
Андрей опускает голову, молчит. Пауза явно затягивается.
Виктор: Про тебя, Боря, тоже знаю. Записку твою читал на имя Ильича. Наслаждался стилем.
Борис (растерянно): Записку?
Виктор: Ту самую. На вечеринке, дескать, нажрался в хлам и никаких антисоветских разговоров слыхом не слыхивал.
Андрей (сдавленно): Не верю про Ильича.
Виктор: Ильич был моей крышей, когда банк учреждали. Скорешились даже, он и поделился потом.
Борис: Я понятия не имел об Андрее.
Виктор: У меня к вам обоим претензий нет. В нашем возрасте друзей уже не выбирают.
Андрей (недоверчиво): Ты… ты сейчас опять серьезно?
Виктор: Абсолютно. Я же не знаю, на чем они тебя подловили. Ильич не сказал, а я не допытывался. Время было такое, ты прав.
Борис (шумно вздыхая и отхлебывая прямо из бутылки): Вот это мы хлопнули винца…
Виктор: Сорок лет прошло. Хотели принести пользу обществу, старались. Учились, крутились, женились, разводились, карьеры делали. Теперь опять о чем-то тревожимся, и так далее по кругу… Жизнь — это великая иллюзия.
Андрей: Про кино есть такая фраза.
Виктор: Она не только про кино. Что нами движет? Знаете?
Борис: Мечты?
Виктор: Верно. Они же иллюзии. Но без них нет человека, одна голая физиология.
Андрей (беря и откупоривая еще одну бутылку): За дружбу?
Виктор: Валяй, наливай. За дружбу несмотря ни на что.
Андрей услужливо наливает всем вина.
Борис (истово): Удивил ты меня, Витя, как никто никогда не удивлял.
Виктор: Я ведь режиссер в душе. Был и остался.
Андрей: А давайте споем? Нашу любимую, прежнюю?
Виктор: Только за!
Андрей(запевает, дирижируя бокалом):
Я в мир удивительный этот пришел
Отваге и правде учиться…
Борис и Виктор (разом подхватывают):
Единственный друг, дорогой комсомол,
Ты можешь на нас положиться…
Где-то на заднем плане, за кулисами, громко звучит оркестр. Хор гремит:
Мы пройдем сквозь шторм и дым,
Станет небо голубым,
Не расстанусь с комсомолом,
Буду вечно молодым!
ЗАНАВЕС
Из давних летПисьмо президенту
Товарищ президент!
Я, наконец, решил написать Вам личное письмо. Признаюсь, в немалой степени меня побудило пойти на это Ваше последнее выступление по телевидению, в котором Вы снова так ярко и образно сказали: не думайте, мол, что президент от народа оторвался и сидит на двух стульях сразу — это, товарищи, не так.
Знайте у себя в Москве, что есть человек, всецело это мнение разделяющий (не то, конечно, о котором Вы вчера упомянули, а то, которое Вы сами тогда же высказали). Это, во-первых. А, во-вторых, спешу Вас предупредить, что по предстоящему Вашему ответу собираюсь определить дальнейший свой курс, и мнение рядового избирателя не может быть Вам безразлично — особенно если вдруг в новом Союзе решат Вас всё-таки снова избирать, на этот раз всем народом.
Не обижайтесь, Михаил Сергеевич, убедительно прошу: имейте это в виду.
Итак, по существу. Увы, без рассказа о себе не обойтись. Я попробую придерживаться максимально деловой формы, зная, что Вы заняты сейчас переходом к рынку. Так что потерпите немного.
Я родился в интеллигентной семье. Папа у меня доцент, читает курс научного коммунизма. Кажется, теперь это именуют историей социалистических учений, но не ручаюсь. Мама, посвятившая себя воспитанию детей (меня) — простой работник торговой сети. Сам я появился на свет в день, когда, как говорит папа, советскому народу объявили, что братская Чехословакия нуждается в помощи. Теперь, Михаил Сергеевич, не без Вашего вклада (не спорьте, я знаю, что Вы скромный) это у нас признано грубым нарушением международного права и вмешательством в суверенные дела. Видите, с самого начала что-то общее между нами?..
Потом, как указали Вы на двадцать седьмом съезде партии, наступил застой. Мы росли, как все дети. Я ходил сначала в детский сад, где меня учили рисованию, лепке из пластилина, пению хором под фортепьяно (к стыду своему, не знаю по сей день разницы между фортепьяно и пианино), а также познакомили с практическим применением эмалированного горшка. Играть я любил преимущественно в войну и, сидя на плечах у папы, дважды в год принимал участие в праздничных демонстрациях. Все махали бумажными цветами, и я махал.
Сейчас некоторые публицисты нам подбрасывают, что-де все были причастны, что ответственность, мол, коллективная: и тех, кто был внизу, и тех, кто сверху. Я это, как и Вы, отметаю. Я тоже, как видите, был, так сказать, сверху. Опять, между прочим, совпадение…
Продолжаю. Из детского сада я вышел вполне развитым ребенком. Умел бегло читать, сморкаться без напоминания и затвердил даже три или четыре матерных слова, принесенных в эту невинную обитель кем-то из приятелей, еще более развитым. За повторение их всуе я впервые в жизни был поставлен дома в угол, но не прошло и получаса, как подоспела реабилитация в лице бабушки.
Леонида Ильича Брежнева я помню неплохо. В журнале «Мурзилка», который выписывала для меня мама, мне еще в дошкольную пору довелось раскрашивать фломастером ту самую фотографию, на которой он целует в щеку пионера. Вообще, нужно заметить, не греша против истины, как некоторые: Леонида Ильича я совершенно искренне любил. Что было, то было. Как сейчас говорят, из песни слов не выкинешь. По-моему, и Вы как-то раз что-то похожее говорили, про песню.
Он был большой, с очень широкой грудью, на которой помещалось столько всего блестящего (это уже много позже я услыхал неприличный анекдот про нее). И я тоже думал, как и папа, читавший газету «Правда», что за границей Леонида Ильича все уважают и боятся. Особенно так думал, когда смотрел трансляции парадов с Красной площади. Я, правда, не понимал тогда, почему лично мне должно быть от этого лучше, но лучше всё-таки было.
Когда Леонида Ильича везли в последний путь, я даже немного прослезился, хотя считался уже большим. Отчего-то весь вечер потом казалось, что теперь обязательно нападут китайцы, которых ужасно много. Я глядел на политическую карту мира, купленную мне еще во втором классе, когда я зачитывался Жюлем Верном, приставлял к ней линейку и прикидывал, что до нашего города они вряд ли дойдут.
Таким образом, Михаил Сергеевич, и я был озабочен проблемой нормализации наших с Китаем отношений.
В школу я ходил простую, без всяких специальных уклонов. Учился легко, потому что имел хорошую память, и до седьмого класса даже тянул руку. Потом это стало неприлично. Как Вы справедливо отмечали, обществом овладела апатия. И я откочевал на предпоследнюю парту, решив, что немало достигнуто за истекшие годы, пора остановиться, выждать.