Гостья из прошлого — страница 43 из 50

Андрей: Жизнь научила?

Виктор: Она самая. А вот другой акционер чего-то недопонял, сейчас рукавицы вяжет.

Андрей (напряженным тоном): Лучше сменим тему.

Виктор: Можем сменить. Только предварительно по сто грамм.

Борис: Какой тост?

Виктор: За встречу. Сколько лет мы все втроем не виделись?

Андрей: Много. Точно не скажу.

Виктор: С тобой еще в девяностые пересекались, а потом не довелось.

Андрей: Надо чаще.

Виктор: Пожалуй… Вот судьба и свела. Ну, будем!

Борис и Андрей отпивают понемногу. Виктор, запрокинув голову, осушает свой бокал до дна, будто рюмку водки.

Борис: Вспоминали мы твою историю.

Виктор: История знатная была. Хотите знать мое мнение? Всё к лучшему.

Андрей: Ты правду говоришь?

Виктор (рассудительно): Конечно. Что я поимел бы от журналистики? Писать я вообще не слишком любил, больше нравилось с людьми общаться.

Борис: Но как же…

Виктор (перебивает): Приключения мои? Ничего, даже на пользу пошли. В армию хотели забрать — откосил, в дурке полежал, как бравый солдат Швейк. Таксовал, билеты в Большой продавал с рук, джинсы варил… Зато узнал, что почем. Кооператив открыл, другой, третий, после них — банк. Потом ваучеры были, приватизация… Сами в курсе.

Андрей: Повторил бы?

Виктор: Повторять не хочу и детям не пожелаю.

Наливает себе полный бокал.

Борис (осторожно): Может, хватит?

Виктор: Тебе врачи запретили?

Борис: В разумных пределах позволяют.

Виктор: А я на них не оглядываюсь. Уже пожил свое.

Андрей: Рано выводы делаешь.

Виктор: Не рано, Андрюша. Я немножко иначе на всё смотрю. Веришь, даже с нефтянкой расставался без сожаления. Банк тоже оплакивать не стану, если накроется. Всех денег не загребешь, а в гробу карманов нет. Ваше драгоценное здоровье! (Опять пьет залпом до дна, покачивается и хватается за стойку).

Борис и Андрей, так и не отпив из своих бокалов, беспокойно переглядываются.

Андрей: Про бабки тебе виднее, наверное. У тебя их больше.

Виктор: Ты сам выбрал свой путь. Заодно и для меня постарался.

Андрей (давится, чуть не расплескивая вино): Что? Не понял…

Виктор (спокойно): Ты на пару с Игорем Ильичом.

Борис (меняясь в лице): С кем?!

Виктор: Борь, ты тоже не ослышался. Я всё знаю.

Борис (запинаясь): Д-давно?

Виктор: Лет двадцать уже.

Борис: Андрей? Он тут при чем? Не пойму…

Виктор: Что здесь непонятного? Андрей с первого курса, с самых первых дней сотрудничал с конторой.

Борис (потрясенно): Откуда…

Виктор: Игорь Ильич сам документы показывал. Собственноручно.

Андрей: Не может быть.

Виктор: Я даже твой оперативный псевдоним знаю: «Гостев». Гостем себя в Москве чувствовал?

Андрей опускает голову, молчит. Пауза явно затягивается.

Виктор: Про тебя, Боря, тоже знаю. Записку твою читал на имя Ильича. Наслаждался стилем.

Борис (растерянно): Записку?

Виктор: Ту самую. На вечеринке, дескать, нажрался в хлам и никаких антисоветских разговоров слыхом не слыхивал.

Андрей (сдавленно): Не верю про Ильича.

Виктор: Ильич был моей крышей, когда банк учреждали. Скорешились даже, он и поделился потом.

Борис: Я понятия не имел об Андрее.

Виктор: У меня к вам обоим претензий нет. В нашем возрасте друзей уже не выбирают.

Андрей (недоверчиво): Ты… ты сейчас опять серьезно?

Виктор: Абсолютно. Я же не знаю, на чем они тебя подловили. Ильич не сказал, а я не допытывался. Время было такое, ты прав.

Борис (шумно вздыхая и отхлебывая прямо из бутылки): Вот это мы хлопнули винца…

Виктор: Сорок лет прошло. Хотели принести пользу обществу, старались. Учились, крутились, женились, разводились, карьеры делали. Теперь опять о чем-то тревожимся, и так далее по кругу… Жизнь — это великая иллюзия.

Андрей: Про кино есть такая фраза.

Виктор: Она не только про кино. Что нами движет? Знаете?

Борис: Мечты?

Виктор: Верно. Они же иллюзии. Но без них нет человека, одна голая физиология.

Андрей (беря и откупоривая еще одну бутылку): За дружбу?

Виктор: Валяй, наливай. За дружбу несмотря ни на что.

Андрей услужливо наливает всем вина.

Борис (истово): Удивил ты меня, Витя, как никто никогда не удивлял.

Виктор: Я ведь режиссер в душе. Был и остался.

Андрей: А давайте споем? Нашу любимую, прежнюю?

Виктор: Только за!

Андрей(запевает, дирижируя бокалом):


Я в мир удивительный этот пришел

Отваге и правде учиться…


Борис и Виктор (разом подхватывают):


Единственный друг, дорогой комсомол,

Ты можешь на нас положиться…


Где-то на заднем плане, за кулисами, громко звучит оркестр. Хор гремит:


Мы пройдем сквозь шторм и дым,

Станет небо голубым,

Не расстанусь с комсомолом,

Буду вечно молодым!


ЗАНАВЕС

Из давних летПисьмо президенту

Товарищ президент!

Я, наконец, решил написать Вам личное письмо. Признаюсь, в немалой степени меня побудило пойти на это Ваше последнее выступление по телевидению, в котором Вы снова так ярко и образно сказали: не думайте, мол, что президент от народа оторвался и сидит на двух стульях сразу — это, товарищи, не так.

Знайте у себя в Москве, что есть человек, всецело это мнение разделяющий (не то, конечно, о котором Вы вчера упомянули, а то, которое Вы сами тогда же высказали). Это, во-первых. А, во-вторых, спешу Вас предупредить, что по предстоящему Вашему ответу собираюсь определить дальнейший свой курс, и мнение рядового избирателя не может быть Вам безразлично — особенно если вдруг в новом Союзе решат Вас всё-таки снова избирать, на этот раз всем народом.

Не обижайтесь, Михаил Сергеевич, убедительно прошу: имейте это в виду.

Итак, по существу. Увы, без рассказа о себе не обойтись. Я попробую придерживаться максимально деловой формы, зная, что Вы заняты сейчас переходом к рынку. Так что потерпите немного.

Я родился в интеллигентной семье. Папа у меня доцент, читает курс научного коммунизма. Кажется, теперь это именуют историей социалистических учений, но не ручаюсь. Мама, посвятившая себя воспитанию детей (меня) — простой работник торговой сети. Сам я появился на свет в день, когда, как говорит папа, советскому народу объявили, что братская Чехословакия нуждается в помощи. Теперь, Михаил Сергеевич, не без Вашего вклада (не спорьте, я знаю, что Вы скромный) это у нас признано грубым нарушением международного права и вмешательством в суверенные дела. Видите, с самого начала что-то общее между нами?..

Потом, как указали Вы на двадцать седьмом съезде партии, наступил застой. Мы росли, как все дети. Я ходил сначала в детский сад, где меня учили рисованию, лепке из пластилина, пению хором под фортепьяно (к стыду своему, не знаю по сей день разницы между фортепьяно и пианино), а также познакомили с практическим применением эмалированного горшка. Играть я любил преимущественно в войну и, сидя на плечах у папы, дважды в год принимал участие в праздничных демонстрациях. Все махали бумажными цветами, и я махал.

Сейчас некоторые публицисты нам подбрасывают, что-де все были причастны, что ответственность, мол, коллективная: и тех, кто был внизу, и тех, кто сверху. Я это, как и Вы, отметаю. Я тоже, как видите, был, так сказать, сверху. Опять, между прочим, совпадение…

Продолжаю. Из детского сада я вышел вполне развитым ребенком. Умел бегло читать, сморкаться без напоминания и затвердил даже три или четыре матерных слова, принесенных в эту невинную обитель кем-то из приятелей, еще более развитым. За повторение их всуе я впервые в жизни был поставлен дома в угол, но не прошло и получаса, как подоспела реабилитация в лице бабушки.

Леонида Ильича Брежнева я помню неплохо. В журнале «Мурзилка», который выписывала для меня мама, мне еще в дошкольную пору довелось раскрашивать фломастером ту самую фотографию, на которой он целует в щеку пионера. Вообще, нужно заметить, не греша против истины, как некоторые: Леонида Ильича я совершенно искренне любил. Что было, то было. Как сейчас говорят, из песни слов не выкинешь. По-моему, и Вы как-то раз что-то похожее говорили, про песню.

Он был большой, с очень широкой грудью, на которой помещалось столько всего блестящего (это уже много позже я услыхал неприличный анекдот про нее). И я тоже думал, как и папа, читавший газету «Правда», что за границей Леонида Ильича все уважают и боятся. Особенно так думал, когда смотрел трансляции парадов с Красной площади. Я, правда, не понимал тогда, почему лично мне должно быть от этого лучше, но лучше всё-таки было.

Когда Леонида Ильича везли в последний путь, я даже немного прослезился, хотя считался уже большим. Отчего-то весь вечер потом казалось, что теперь обязательно нападут китайцы, которых ужасно много. Я глядел на политическую карту мира, купленную мне еще во втором классе, когда я зачитывался Жюлем Верном, приставлял к ней линейку и прикидывал, что до нашего города они вряд ли дойдут.

Таким образом, Михаил Сергеевич, и я был озабочен проблемой нормализации наших с Китаем отношений.

В школу я ходил простую, без всяких специальных уклонов. Учился легко, потому что имел хорошую память, и до седьмого класса даже тянул руку. Потом это стало неприлично. Как Вы справедливо отмечали, обществом овладела апатия. И я откочевал на предпоследнюю парту, решив, что немало достигнуто за истекшие годы, пора остановиться, выждать.