Александр Николаевич, только что вернувшийся из-за границы, модно одетый, со спадающей на лоб прядью и порывистыми движениями гениального Паганини тотчас попал в поле зрения авантюристок.
Коварные женщины действовали наверняка.
Ида Юльевна под каким-то предлогом пригласила его к себе, Верочка в просторном, скрывавшем большинство ее недостатков, платье, была уже там. Неумеренные похвалы вскружили молодому композитору голову, последовавшее затем неумеренное возлияние вскружило ему голову еще более… Александр Николаевич очнулся в чужой постели. Верочка, абсолютно без всего, лежала рядом и обнимала его за шею. Высвободиться он не успел. Дверь распахнулась, на прямых ногах вбежали брат и сестра Шлецеры, запыхавшийся злорадствующий Аренский, Бородин, Римский-Корсаков, нетрезвый Мусоргский, Ольга Николаевна Книппер с большим букетом роз, драматург Леонид Андреев и почему-то два или три крупных жандармских чина при полной выкладке.
— Помолвка! Поздравляем с помолвкой! — с неподдельной радостью выкрикнула вероломная Шлецер. Жандармы тотчас окружили кровать. У каждого в руках была дознавательная книжка и химический карандаш.
Он смирился.
Подведенный к аналою, Скрябин был тих и безропотен. Венчавший их батюшка посмеивался в лоснящуюся бороду и несколько раз подмигнул молодым.
Свадьба была по третьему мещанскому разряду, с тощим жилистым гусем, обложенным яблочной падалью, ведерком хлебной водки и липучими, пристававшими к нёбу леденцами без обертки.
Какое-то время они прожили в одном помещении. Верочка прижималась к нему расплывчатым, цвета соленой лососины телом. После него Александр Николаевич чувствовал сильнейшую жажду и в больших количествах пил пиво…
Поезд резко затормозил и встал. Воспоминания, плавность которых ритмически подпитывалась мелодикой движения состава, тоже затормозились и встали. Опершись на локоть, он заглянул в кромешную заоконную тьму. Мелькнул, заплясал взявшийся ниоткуда луч фонаря, за ним второй, третий. Засвистали полицейские свистки. Проскакал, размахивая шашкой, всадник в золотых погонах. Матерившиеся городовые проволокли какого-то человека без сапог и шапки. «Врешь, не возьмешь!» — истошно кричал тот и, страшно фальшивя, пытался петь «Интернационал».
Скрябин включил изголовную лампу. Девушка спала лицом к нему. Покрывавшее ее одеяло было скомкано, смято… Александр Николаевич со сладким ужасом увидел, что одна из девушкиных грудей, почти полностью выпросталась наружу и устремлена к нему своим розоватым острием. Боясь вздохнуть и пошевелиться, он внимал явившемуся ему чуду, пока попутчица не переменила позы. Больше из-под одеяла ничего не появилось, и он заснул.
Рано утром они прибыли в столицу.
Александр Николаевич замешкался и из купе выходил последним. В силу некоторой мнительности он оглядел оставляемое им помещение еще раз, нагнулся и вынул из-под столика пяльцы, те самые, на которых что-то вышивала его попутчица.
Это было не что-то! Цветными нитками-мулине на кусочке шелка с большим умением и тщанием был вышит его, Скрябина, портрет! Сердце Александра Николаевич застучало часто-часто. Он хотел бежать за таинственной и прекрасной незнакомкой, но вместо этого сел, ощущая в ногах ватность и предательскую дрожь.
В купе заглянул колченогий проводник.
— Помочь, барин?
Скрябину вспомнился вчерашний странный разговор ветерана с молодежью. Философия, которую Великий Композитор исповедовал, позволяла ему отнестись к подобным вещам со всей серьезностью.
— Ты что же… можешь будущее предсказывать? — спросил он.
— Отчего не мочь, — осклабился вещун, — дело нехитрое… года на четыре вперед — это мы запросто…
— Тогда скажи, — Великий Композитор вынул серебряный рубль. — Я — Скрябин…
Договорить, сформулировать мысль он не успел.
Старый человек, охнув, опустился на единственное колено и обхватил его за ноги.
— Александр Николаевич, батюшка! — заголосил ветхий провидец. — Да как же это я сразу… новатор вы наш! Создатель светомузыки!..
Далее Великий Композитор не слушал. Высвободившись, он вышел на перрон. Все, интересовавшее его еще несколько минут назад, потеснилось и уступило место главному.
Светомузыка! Вот чем он займется в самое ближайшее время.
11
Кудесник от медицины, божьей милостью профессор и терапевт, Сергей Петрович Боткин свое дело знал — уже наутро после его визита баронесса почувствовала себя много лучше.
Пробудившись на рассвете, она распахнула окно, напустила в мезонин морозного воздуху, велела прислуге окатить ее ледяной водою и накрепко растереть махровыми полотенцами. В трофейном турецком тренировочном костюме она легко проделала свои любимые гимнастические упражнения — посидела на шпагате, постояла на голове, распутала висевшие под потолком кольца и повисела крестом.
Посланный с поручением адъютант вскорости вернулся, ведя за собою заспанного учителя фехтования. Генриетта Антоновна, азартно выкрикивая подходящие к ситуации выражения, провела тренировочный бой на затупленных палашах — силы оказались равными, и противники, разойдясь без победителя, по-мужски пожали друг другу руки.
Окончательно разогревшись, ощущая каждый нерв и каждую мышцу, прямо-таки излучая бодрость и здоровье, баронесса молодо прыгнула обратно в койку и, блаженно растянувшись, закурила толстую черную гавану.
Адъютант, ординарец, денщик и горничная стояли перед ней почтительным полукругом.
В некоторой задумчивости она повертела висевшим на шее ключом от сейфа. Пересчитывать казенную наличность не хотелось — Генриетта Антоновна и без того знала, что все сойдется до последней копейки. Разве что поработать со штабными картами или в который раз перечитать старого лиса Мольтке? Съездить в полк, зажигательно поговорить с солдатами, влить в серую массу живительную влагу державного патриотизма?
Нет, сейчас всего этого не хотелось. Чем же заняться? Она вспомнила о совете знаменитого лекаря. Наслушаться симфонической музыки?! А почему бы и нет?!
Она красиво обломила столбик сигарного пепла о край услужливо подставленной пепельницы.
— Вот что… устроим-ка ввечеру домашний концерт… музыку слушать станем…
Прекрасному и тонкому замыслу возникло непредвиденное препятствие. Все петербургские знаменитости оказались ангажированными. Связались с Москвою. Тамошняя консерватория подсовывала малоизвестного композитора из материально нуждавшихся. Говорили, талантлив. Генриетта Антоновна великодушно махнула — пусть приезжает.
Представление откладывалось на сутки. Отдав распоряжение разослать пригласительные билеты (баронесса сменила гнев на милость, наказав себе быть более терпимой к гостям), позаботившись о настройщике и лично занявшись должной расстановкой кресел, Генриетта Антоновна уединилась у себя.
Странно-томящее чувство заполняло ее. Ночной сон, стыдный и сладкий, проплывал, как на экране синематографа. Сбросивши все и облачившись в прозрачнейший пеньюар, она открыла дверцу бронированного сейфа. На самом дне его лежала книжка с оторванной обложкою и без титула. Сия литературная поделка осталась ей от прежней горничной, безжалостно уволенной за дерзость и распутство. Баронесса, однажды заглянув в содержание, исполнилась праведного возмущения, но книжонки не выкинула… Сейчас она не могла противиться более искушению… дернула шнурочек бра, накинула одеяло и погрузилась в греховное…
Влюбленный в госпожу Сухомлинову пылкий юноша Судоплатов Константин Георгиевич предстал перед своею повелительницею.
— Имели ли любовный опыт ранее? — вопрошала прекрасная дама.
— Не имел, сударыня, — с поклоном отвечал воздыхатель.
— А слыхали вы о Бермудском треугольнике?
— Слыхал — сие место в мировом океане, где корабли пропадают бесследно вместе с командою.
— А знаете вы, что истинная женщина мировому океану подобна, и не боитесь ли пропасть?
Упрямо мотнул головою смелый юноша.
— Нет, не боюсь! — со всею страстью вымолвил он.
Прекрасная дама возлегла на подушки, и вот уже ея прелестные перси затрепетали в судорожных пальцах теряющего рассудок любовника. Не помня себя, Судоплатов Константин Георгиевич совлек последние шелка. Магический треугольник открылся ему.
Что наши знания перед нашими чувствами!
Через мгновение трепещущий юноша ощутил себя в заколдованном треугольнике и тут же
И сразу же перешла баронесса к новелле следующей…
Промаявшись в очереди, зверь от романтики Григорий Сараевич Полухин был впущен поджарыми служителями Эроса в приемную-спальню госпожи Сухомлиновой-Раз.
Прекрасная дама возлежала на атласных подушках, распространяя сказочные ароматы Востока, ее обнаженный взгляд был леденяще-проникающ, ковбойски загорелые ноги выдавали в ней страстную яхтсменку, синяк под миндалевидным носом — умелую кулачную воительницу, а точеные, чуть тронутые мазутной пленкой руки — записную автолюбительницу.
Унылый старец Обчехвостов, свесив все, что было можно, готовился за секретарским столом записать предстоящую беседу для истории. Басовито пели евнухи, охранники госпожи стояли с изготовленными дротиками, готовые в случае чего метнуть их в Григория Сараевича.
Ручная пантера обнюхала Полухина, ему позволено было приблизиться.
— Люблю тебя нежно и страстно, готов быть с тобою до гроба, — сказал Георгий Сараевич на пальцах (он был глухонемой).
— Должна сообщить вам пренеприятное известие, — хрипловато отозвалась чаровница на фарси, — кажется, и я полюбила вас. — Она выплюнула виноградную гроздочку, которую тут же подхватила ручная сойка. — Готов ли ты за ночь любви заплатить своею жизнью?
В молодости Григорий Сараевич был активным курильщиком, но времена менялись, папиросы дорожали, и за неимением средств, он сделался курильщиком пассивным. Ходил в накуренные помещения, дышал, получалось дешевле.
Выигрывая время, он потянул носом в угол, где оборванные дервиши затягивались опиумом, а обвивающие их колени гетеры баловались пахитосками. В голове прояснилось.