Великий Композитор содрогнулся.
Его душа, свободная и бессмертная, никак не соприкасалась с этим грубым и опасным миром. Паря и рея в бездонном космосе, она была вне посягательств. Другое дело — телесная оболочка, несовершенная и хрупкая. Что, если грозный меньшевик прав? Кому, как не ему знать о полицейских методах и нравах?
— Хорошо… — Александр Николаевич уперся ногами в пол. — Я уеду в Москву…
— Нет! — Плеханов вплотную приблизил свое обритое, пахнущее крепкими цветочными духами лицо. — Они немедленно арестуют вас и там. Уверен, на квартире устроена засада!
Уже не стесняясь своей полуодетости, Скрябин зашагал по временному убежищу. Неожиданно ему захотелось есть. Он выбрал кусок лаваша, набросал сверху холодного жареного мяса, маринованного луку, травы, полив все острым чесночным соусом.
— Что же… ситуация безвыходная?
Плеханов красиво скрестил на груди длинные мускулистые руки.
— Отнюдь нет! Вам нужно немедленно уехать за границу…
Александр Николаевич нашел почти полную джезву со сваренным по-турецки кофе. Давно остывший, он, тем не менее, не потерял своей крепости и аромата.
— Но меня же немедленно арестуют на вокзале!
Великий Мыслитель протянул Великому Композитору зеленую египетскую папироску.
— Мы их перехитрим. Вас переоденут, загримируют, снабдят заграничным паспортом на имя, скажем, Вахтанга Лаврентиевича Скакунидзе… Поедете в Швейцарию. Я напишу письма к Шарлю Раппопорту и Жюлю Геду. Они помогут вам устроиться.
Александр Николаевич задумчиво спросил еще одну папиросу.
— Мне надо будет запомнить несколько грузинских слов… научиться танцевать лезгинку… произносить длинные тосты… готовить шашлык из баранины…
Неожиданно ему стало даже весело. Подстерегающая опасность сулила новые острые впечатления… Грузинская культура, которую ему спешно предстояло перенять, тоже способна была расширить внутренний кругозор. К тому же он давно не был за границей — тянул половить карасей в Женевском озере, наесться жареных каштанов на бульваре Сен-Мишель, поставить на черное и нечет несколько фишек в Монте-Карло…
— Ладно! — Скрябин расправил узкие мингрельские штаны, сунул внутрь худую безволосую ногу. — Давайте попробуем!
Национальная одежда оказалась ему великоватой, вызванные женщины тотчас принялись все укорачивать и обуживать, появившийся Ираклий Церетели умело вымазал волосы и бороду Великого Композитора густой черной краской — пока она просыхала, Скрябин, не теряя времени, учил забористые грузинские слова и выражения.
Его полностью одели, подвесили тяжелый кинжал, Церетели показал Александру Николаевичу несколько свирепых гримас, с одной из них Скрябин был сфотографирован. С необыкновенной легкостью он запомнил десяток протяжных горских песен, танцы дались ему чуть труднее. Легенды и предания оказались весьма запутанными, Александр Николаевич попытался что-то записать, но многопытные меньшевики-конспираторы сразу отобрали и сожгли возможную улику. Все же, кое-что из эпоса он усвоил. Перекурив, Великий Композитор внимательно прослушал краткий курс национальной кулинарии. Обучение было завершено. Скрябину вручили искусно подделанные документы и билет до Цюриха. Отныне он был мингрельским князем, выезжающим в Европу для чтения лекций о культуре Востока.
Георгий Валентинович вызвался проводить Великого Композитора до поезда и посадить в вагон. Ираклий Церетели должен был прикрыть их с тыла и при необходимости ликвидировать шпиков.
Все было готово, мужчины по грузинскому обычаю присели на дорогу, даны были последние напутствия, они собирались неслышно выскользнуть и бесследно раствориться в ночи — но вдруг снаружи раздался шум, топанье сапог, в дверь забарабанили прикладами и чей-то страшный голос громогласно потребовал: «Откройте, полиция!»
17
Дальше было черт знает что.
Все смешалось, пришло в движение, переросло в хаос. Под шум, крики и грохот переворачиваемой мебели они поспешили куда-то длинными извилистыми переходами. Александр Николаевич стукался об острые углы, разбрасывал ногами корзины и ведра, несколько раз упал, какие-то мелкие животные стремительно разбегались перед ним, пища и мяукая. Плеханов, возглавлявший гонку, резко затормозил, луч фонаря выхватил из мрака висевшие в воздухе чугунные ступени — витая узкая лестница уходила высоко вверх, теряясь где-то под перекрытиями. Георгий Валентинович, легко подтянувшись на одной руке (в другой был объемистый дорожный баул), прочно оседлал высокую ступень и свесился, чтобы подхватить Скрябина. Оказавшийся позади Церетели подсадил Великого Композитора, тотчас ухватившегося за протянутые пальцы.
— Бегите, я прикрою! — крикнул по-кахетински Ираклий (Александр Николаевич при всей драматичности момента, все же приятно удивился — он прекрасно понимал непростое горское наречие) — внизу послышался сухой хлопок выстрела, тоненько пение пули, предсмертный вопль и падение большого грузного тела.
Теперь они бежали вверх по гулкой и опасной спирали, от бесконечных витков у Александра Николаевича кружилась голова, но останавливаться было нельзя — позади грохотали по металлу тяжелые сапоги, слышались свистки, угрозы и ругань. Плеханов был уже далеко наверху — подбадривая друга, он широко и раздольно запел начальные такты из увертюры к «Прометею». Любимая мелодия придала Скрябину новых сил — отчаянно замолотив ногами, он выскочил на крохотную площадку и увидел бездонное фиолетовое небо, тонкий серп месяца, мириады далеких звезд.
— Давайте быстрее! — В очередной раз протянув мощную длань, Великий Мыслитель вытащил Великого Композитора на крышу. Тяжелая крышка лаза мгновенно была захлопнута, Георгий Валентинович, мурлыкая этюд Ре-диез минор, сочинение восемь, номер двенадцать, намертво связал ушки стальной проволокой.
Пользуясь короткой передышкой, Александр Николаевич немного отдышался. Потеряв счет времени, он не знал, сколько пробыл у гостеприимных горцев — день, два или больше, но сейчас, определенно, был поздний вечер или даже ночь. Все вокруг было окутано мглою, по счастью, не кромешной. Сквозь невесомый и неосязаемый бархат высвечивалась серебряная мерцающая дорожка — спущенная с космических высот, она была расстелена перед ними. Осторожно макая ноги в скользкое лунное сияние, Великие Люди двинулись в указанном им направлении. Георгий Валентинович, не расставаясь с баулом, поддерживал Александра Николаевича за локоть, оба избегали смотреть вниз — Владимирская площадь была величиною с суповую тарелку, утыканные по периметру газовые фонари-спички высвечивали ее опустевшее дно, по которому ползали немногочисленные букашки-пешеходы.
Соседняя крыша оказалась чуть ниже, каждая последующая уступала в высоте предыдущей — дойдя благополучно до конца квартала, они спрыгнули в сугроб с углового одноэтажного флигеля и, отряхнувшись, вышли со двора на брусчатку длинной и безлюдной улицы.
Вдали послышался шум приближающегося экипажа. Плеханов, не мешкая, выскочил на середину мостовой и изготовился к прыжку. Разогнавшиеся лошади были решительно схвачены им под уздцы и тут же остановлены. Со всей возможной галантностью высадив испуганных пассажиров, Георгий Валентинович пригласил Великого Композитора занять освободившееся место и сам уселся подле. Извозчику страшным голосом было приказано гнать во весь опор.
— Куда мы едем? — Александр Николаевич, напрочь выбитый обстоятельствами из привычной жизненной колеи, перекрашенный в жгучего брюнета, одетый в черкеску с болтающимся на поясе кинжалом, замешанный в громкое и загадочное преступление, едва ли не бандит и уголовник, мчавшийся сейчас пустынными ночными улицами неизвестно куда, ощущал себя не Реальной Творческой Личностью, а каким-то придуманным авантюрным персонажем посредственного бульварного романа, написанного случайной и безответственной рукою.
— На Варшавский, нужно успеть к поезду. — Георгий Валентинович вытянул из баула огромный мягкий ком. — Накиньте бурку, вам нельзя простужаться.
Скрябин послушно укутал иззябшее тело плотной шерстяной материей.
— Теперь держите… носовой платок… расческа… ваша тысяча рублей… немного швейцарских франков от товарищей… рекомендательные письма. Билет и паспорт должны быть у вас во внутреннем кармане…
Александр Николаевич просунул руку между крючками. Документы были на месте.
— А сюртук, панталоны, мой саквояж в гостинице… записная книжка, наконец?
Плеханов вдруг резко надвинулся на него, Великий Композитор оказался втиснутым в угол, карета накренилась, едва не опрокинувшись, копыта дробно застучали по деревянному настилу моста — они переезжали Обводный.
— Саквояж, скорее всего, в полицейском участке, а панталоны и записную книжку мы сохраним для истории… сейчас это улики. Пройдет время, самодержавие падет, и ваши личные вещи станут экспонатами музея.
Перронные часы показывали полночь. Редкие провожающие достали чистые белые платки, чтобы помахать чадящему и лязгающему составу. Закупоренные внутри пассажиры прижали расплющенные носы к не слишком чистым стеклам. Тормозные кондукторы готовились навесить на двери тяжелые щеколды… два выскочивших откуда-то человека стремительно пронеслись по платформе… машинист дал протяжный, берущий за душу гудок, колеса провернулись… бегущие наддали, высокий, в полушубке и валенках, отпихнул кондуктора и поставил в тамбур маленького, чернявого, запутавшегося в широкой длинной бурке.
Высокий по инерции пробежал еще метров сто.
— Прощайте… Скакунидзе… берегите себя… непременно напишите…
— Прощайте… Бельтов… спасибо и храни вас Бог…
18
Продолжая возглавлять полевой аудиториат Третьей Сухопутной армии, генерал-квартирмейстер Генриетта Антоновна Гагемейстер неколебимо стояла на страже дисциплины, законности и порядка.
В последнее время это стоило больших усилий. В воинские соединения проникала большевистская зараза — ее разносили женщины-агитаторши, под видом жриц любви ночами проникавшие в казармы. Неграмотные мужики в серых шинелях и обмотках не могли противиться страстной наглядной агитации — искусные в своем ремесле большевички умело разлагали умы и тела вчерашних крестьян. Отдаваясь своему отвратительному делу без остатка, политические проститутки неразрывно сливались с возбужденными массами — захватив какую-нибудь мерзавку за ногу, офицеры выволакивали на плац целые груды слипшихся человеческих тел.