Вечером, по случаю возвращения хозяйки с затянувшихся летних маневров, в большом доме Гагемейстеров на Мойке длжно было состояться товарищескому ужину для узкого круга единомышленников, и первые гости ожидались достаточно скоро.
Умело приведя форму в полное соответствие с уставом, Генриетта Антоновна, не прибегая к помощи денщика, полностью завершила туалет и, покачиваясь с носка на пятку новеньких козловых сапог, в некотором раздумии подошла к посеребренному трофею.
В свои шестьдесят три года она не выглядела и на тридцать шесть.
Как и обычно, отразилось ей добротное, гладкое лицо, немного калмыцкое по сути, с пробивающимся противу ее воли здоровым простонародным румянцем, заглушить который не мог и толстый слой картофельного крахмала… морщин не было вовсе — единственная, пикантная, сводившая с ума всех штабных офицеров, появлялась между чуть приплюснутым носом и слегка вздернутой верхней губкой, когда Генриетта Антоновна позволяла себе улыбнуться. Зубы были ровные, жемчужного отлива — не хватало одного, утерянного когда-то в рукопашной схватке на пограничной реке Арпачай, где совсем юная Генриетта в чине поручика приняла боевое крещение…
…11-го апреля 1877 года в одиннадцать часов вечера уже полусонные адъютанты Тверского драгунского полка, расквартированные в Александрополе, были в спешном порядке потребованы в штаб корпуса, где им продиктовали манифест об объявлении войны и огласили приказ по кавалерии в полночь перейти границу.
Генриетта покормила гнедую сахаром с ладони, затянула потуже постромки, пристреляла оружие. Ночь была безлунная. Река величаво несла свои невидимые в темноте воды. Ничего не подозревавшие турки крепко спали в шелковых шатрах. Окружившие их десантники потребовали, чтобы неприятель немедленно сдался в плен, однако башибузуки и не думали просыпаться. Тверцы принялись отчаянно трясти храпевших. Генриетте Гагемейстер достался огромный потный командир в измятой красной феске. Насилу пробудившись, он затеял возню, пытался подмять юного поручика под себя и, неловко двинув локтем, выбил Генриетте зуб, о чем тотчас горько пожалел. Применив болевой прием, молодой офицер связала неприятеля и поперек лошади доставила к своим. Взявши без единого выстрела сто сорок пленных, доблестные десантники с честью выполнили приказ…
…Жесткие густые волосы генерал-квартирмейстер коротко стригла, не позволяя им выбиваться из-под надвинутой фуражки или папахи. Глаза начальственной женщины, азиатские, раскосые, иссиня-черные, смотрели на мир дерзко и испытующе.
Генриетта Антоновна сощелкнула с плеча приставшую пушинку, приладила к поясу опробованную на волоске саблю, в последний раз скользнула взглядом по своей юношески ладной фигурке и, только убедившись в полном параде, позволила войти добрейшему Карлу Изосимовичу, который давно покашливал и скребся за дверьми.
Делившая на равных с мужчинами все тяготы нелегкой армейской службы, ни в чем не уступавшая им, Генриетта Антоновна перенесла это правило и на семейные отношения, ни разу за сорок лет супружества не уступив мужу — должно быть, от этого детей у них не было, что не мешало обоим считать свой брак вполне примерным и устоявшимся.
— Так-с, — покачивая сухой желтоватой головой, не слишком уверенно произнес Карл Изосимович. — Да-с…
Обыкновенно он не мог начать полновесного разговора без некоторых приготовлений. Подобно тому, как оперный певец не может сразу набрать полную силу и нуждается в предварительной распевке, так и Карл Изосимович перед тем, как сообщить нечто, должен был непременно опробовать голос на нескольких разминочных и не вполне несущих смысл словах.
Поворотившись к мужу и благожелательно кивая, Генриетта Антоновна терпеливо ждала.
— Экое, — уже много увереннее выговорил Карл Изосимович, — однако… надо же… да ты, Генриеттушка, сегодня распрекрасно выглядишь!
Последним энергичным кивком отблагодарив за комплимент, генерал-квартирмейстер положила руку на ветхое супружеское плечо.
— Друг мой, — с легкой укоризной поинтересовалась она, — а помнишь ли, какой нынче на дворе год?
— Как же, как же, — наморщил лоб чудесный старец, — это же совсем просто… одна тысяча девятьсот тринадцатый, — скоро произнес он, — между прочим, год наивысшего экономического подъема в России… сдается мне, с его результатами экономисты да статистики еще лет семьдесят сверяться будут…
— Экий ты футуролог, — улыбнулась Генриетта Антоновна. — А по манере одеваться — косный, заплесневелый ретроград! Ну, кто же сейчас в панталоны со штрипками рядится! Такие, почитай, лет тридцать, как из моды вышли! Еще бы и парик приладил!.. Ступай, вели Фоме подать тебе чесучевые брюки, что давеча я из Парижа привезла… и башмаки смени — не носят более с пряжками…
Точно в назначенное время и даже подгадав к бою старинных часов, баронесса Гагемейстер об руку с престарелым супругом появилась в круглой нижней гостиной.
Опоздавших не было. Памятуя о крутом нраве хозяйки, приглашенные сходились заблаговременно. Баронесса не прощала и минутной задержки, оставляя непунктуальных голодными на улице.
— Извольте в трактир! — выполняя инструкцию, говорил в таких случаях недисциплинированным аристократам дюжий дворецкий и с треском захлопывал двери перед самыми благородно вылепленными носами…
Заложивши руки за спину, гости степенно прохаживались по навощенному паркету. Военные приветствовали хозяйку вытянувшись и под козырек, штатские расшаркивались в реверансах, кто-то, не рассчитав усилия, неловко прогнулся в книксене.
По-армейски четко произнеся приветствие, генерал-квартирмейстер отдала команду рассаживаться и повязывать тугие крахмальные салфетки.
Была зажжена большая, о тридцати восьми рожках, хрустальная люстра. Человек, попавший в дом впервые, имел возможность осмотреться. Круглая гостиная была обита светлым штофом и уставлена круглыми кожаными диванами. Большой обеденный стол тоже был круглым и хорошо вписывался в интерьер. На стенах висели предметы быта и домашняя утварь, портреты Суворова, Кутузова, Сундукова-младшего. В углу поблескивал свежим лаком выполненный по особому заказу круглый рояль от Шредера.
Убедившись, что гости к приему пищи готовы, Генриетта Антоновна трижды хлопнула в ладоши. Дверь тотчас растворилась, слуги внесли на серебряном блюде разрезанное на половины яйцо под майонезом. Каждый в алфавитном порядке отщипнул себе по кусочку. В богемских круглых бокалах уже шипела и пучилась сельтерская. Спиртного в доме не держали.
Генриетта Антоновна далеко выкинула руку.
— За процветание и благоденствие!
Промочив горло, все принялись за еду. Жевали степенно, не допуская звуков. Чавкать разрешалось только пожилому Карлу Изосимовичу.
С закуской было покончено довольно скоро, и те же слуги подали горячее — прекрасно приготовленное крыло голубя с чесночной подливой. Здесь, ввиду специфичности блюда допускалось некоторое причмокивание и присасывание. Карлу Изосимовичу прощалось легкое отрыгивание и ковыряние вилкой в зубах. На сладкое был крыжовенный компот и кукурзные хрустевшие палочки, точно по числу едоков.
Но вот куверты были отставлены, и гости, чтобы не мешать слугам убирать со стола, пересели к изразцовому камину, в котором жарко пылали сосновые поленья. Мужчины достали кисеты и набивали трубки, женщины стреляли друг у дружки тоненькие мексиканские пахитоски. Генриетта Антоновна, обрезавши кончик, вставила в рот гавану, и даже милейший Карл Изосимович забил по доброй понюшке в каждую ноздрю.
Табачный дым, уплотняясь, постепенно скрывал фигуры и лица присутствовавших, люди чувствовали себя все более непринужденно и уже не воздерживались от демонстрации мнений и чувств…
3
К сорока трем годам Степан Никитич Брыляков упорным трудом и при несомненном покровительстве сил высших достиг всего, к чему стремился.
Еще в далеком детстве, упорством характера и пытливостью ума разительно отличаясь от сверстников, бездумно растрачивавших себя на беганье взапуски, склейку картонажей и прочие инфантильные забавы, он постановил непременно стать высоким, чуть полноватым мужчиной с большим размахом жилистых рук и ног, курящим в шелковой косоворотке дорогую вересковую трубку на собственной даче в обществе красавицы-жены, сына — горного инженера, другого сына, студента, и дочери, добродетельной девушки на загляденье и выданье, чертами лица удачно повторившей мать, а силою духа и глубокой нравственностью — отца и деда-молоканина.
Вышло в точности так, как устанавливалось, и по прошествии лет Степан Никитич, кончивший у себя в дачном кабинете подписывать захваченные со службы бумаги, промокнул чернила массивным пресс-папье, собственноручно изготовленным им из папье-маше, и спустился в сад, где под холщовым, на случай неожиданного дождя, тентом был сервирован чайный стол.
Размашисто ступая по желтеющей, низко подстриженной траве, не чуждый некоторой сентиментальности Степан Никитич всем сердцем впитывал и откладывал внутри себя представившуюся ему картину семейного уюта и благополучия.
Домашние, поджидая его, живописно расположились на газоне. Жена Аглая Филипповна, наряженная по случаю небывало теплой осени в фуляровое платье, с открытыми, роскошными, будоражившими всю округу плечами, играла, по своему обыкновению, на флейте. Сыновья Василий и Артемон, по-отцовски наморщив лбы, отбивали ритм расписными деревянными ложками, дочь Людмила Степановна в цветастом, облегавшем стать сарафане, по-матерински шевеля сочными, чуть тронутыми помадкой губами, пела простонародную тягучую песню-качалку.
Удерживая дыхание, Степан Никитич дождался последнего пассажа и только после этого вышел из тени раскидистого ольхового дерева — тут же ощутил он мгновенное и радостное дуновение жизни — сыновья, побросав ложки, мчались навстречу отцу, дочь, закинув голову, откровенно смеялась, показывая ровные, отлично залеченные дантистом зубы, жена, бережно упрятав в чехол инкрустированный слоновьим бивнем музыкальный инструмент, махала Степану Никитичу прекрасной обнаженной рукою.