Степан Никитич принялся подымать и сразу столкнулся с аномалией. Просунувши руки под мышки пострадавшей и потянув тело на себя, он явственно услышал шум обвала — при этом верх старческого тулова вдруг стал ускользать из рук, лишаясь внутреннего наполнения и превращаясь в пустую оболочку. Одновременно зады и ноги старухи налились добавочным содержимым и чудовищно раздались.
Испуганный Брыляков бросил опустевшие подмышки и, перебежав, поднял превратившиеся в бревна ноги. Тут же произошло строго обратное. Внутренности пожилой дамы шумно перекатились вверх по телу, раздув сверх всякой меры ее грудную клетку и лицо. Опасаясь апоплексического удара, Степан Никитич бросил ноги и опять перебежал к голове. Так, переменяя позиции, он умудрялся вершок за вершком приближать пострадавшую к массивной, покоившейся на кирпичной кладке, лежанке. В конце концов ходившее ходуном тело возложено было на безопасное во всех отношениях ложе, где, отколыхавшись, приняло первоначальные свои пропорции.
Степан Никитич, сбегав за инструментами, принялся собирать из обломков кресло, намереваясь дать ему новую продолжительную жизнь. Упокоившаяся жертва бытового происшествия издавала хрипящие, булькающие и иные звуки, не слишком благозвучные, но никак не мешающие ремонтной работе.
И вдруг сквозь фонетическую невнятицу Степан Никитич услышал слово, за ним второе, третье — это был не бред, слова несли определенный смысл и имели конкретное наполнение.
Подняв голову, Брыляков увидел, что глаза старухи раскрыты, а ее губы шевелятся.
— Вы — добрый человек, — вполне отчетливо доносилось до него с кирпичного возвышения, — я благодарна вам за дружескую помощь и поддержку, но я бедна в средствах — драгоценности мои фальшивы, зато воспоминания драгоценны… — На этом месте речь медузообразной дамы оборвалась, воспоследовали те же хрипы, бульканье, к ним добавился собачий лай. Полагая, что продолжения не будет, Степан Никитич сосредоточился на выпиливании из бруса необходимой детали. Животные проявления, однако, прекратились на редкость скоро, пергаментолицая ветеранша удачно справилась с приступом и небезуспешно примеривалась к роли рассказчицы.
— Вероятно, вы читали Пушкина? — подбираясь к чему-то сокровенному, произнесла она в некоторой задумчивости. — Помните «Станционного смотрителя»?
— Как же, — вынув изо рта гвоздик и намереваясь половчее стукнуть по нему молотком, отвечал Степан Никитич. — Несчастный старик Самсон Вырин, его красавица-дочь, четырнадцати лет от роду сманенная проезжим гусаром… отлично помню…
— Я Авдотья Самсоновна Вырина, — предельно четко выговорила старая дама.
Степан Никитич вынужден был взять паузу.
— Но ведь… — в его мозгу прокручивалась нехитрая арифметика, — но ведь в таком случае вы прожили более ста лет…
— Ровненько сто двенадцать, — уточнила героиня, и нечто похожее на улыбку пробежало по ее кустистому пергаментному лицу. — Александр Сергеич был всего тремя годами старше… Мы познакомились на балу, отчаянный сердцеед увлекся мною, мне было уже двадцать, мы сблизились, я рассказала свою романтическую историю… он, заменивши одну деталь, создал из нее знаменитейшую повесть Белкина…
— Что же изменено?
— Батюшка мой Самсон Вырин служил на телеграфе и скончался до моего рождения. Станционной смотрительницей была моя матушка, именно с ней и, разумеется, со мной произошла та самая история. Александру Сергеичу угодно было сделать женщину мужчиной… Все остальное — чистая правда…
— Но почему Пушкин прервал повествование на самом интересном? Там, помнится, только намеки на последовавшие обстоятельства, — с напором стал выспрашивать Брыляков. — Вы в Петербурге, в каком-то доме на Литейной, у вас служанка, вы одеты со всей роскошью моды… вы приезжаете на могилу отца — теперь, я понимаю — матери… даете пятачок мальчишке — и все! А что за этим? Как сложилась ваша жизнь? Сделал ли тот военный вас несчастной содержанкою или же, напротив, осчастливил законным браком и ввел в общество? Осуждать ли его всем поколениям читателей или давно простить? Была это прихоть или большое чувство?..
— Александр Сергеич скоро потерял интерес ко мне — дамы стояли к нему в очередь, — со вздохом, но без всякого хрипа отвечала Авдотья Самсоновна, — я просто не успела рассказать ему о нашей жизни с Минским… Нет, я не стала его женою, однако же он обращался со мною достойно, я ни в чем не испытывала нужды, на мое имя помещен был внушительный капитал… Минский погиб при невыясненных обстоятельствах, я сделалась свободной, моя красота еще более расцвела… я много ездила, жила, как хотела, и не слишком соблюдала условности…
Степан Никитич с возрастающим удивлением наблюдал, как только что немощное тело приподымается — Авдотья Вырина без посторонней помощи села, Брылякову показалось, что желтое, испещренное бороздами лицо начало наливаться румянцем. Старая дама потянулась так, что хрустнули кости.
— Я знала многих замечательных людей, — кокетливо поводя красивого оттенка голубыми глазами, продолжила она. — Ко мне любили заходить писатели. Чем старше я становилась, тем больше времени проводили они в разговорах со мною… расспрашивали, записывали каждое слово.
— Кто из знаменитостей посещал вас? — Степан Никитич все больше заинтриговывался необыкновенной судьбою.
— Тургенев, — с легкостью начала загибать пальцы Вырина. — Чернышевский, Достоевский Федор Михайлович, Мамин-Сибиряк… всех не упомнишь…
В горле у Брылякова заклокотало.
— И они тоже описали вас?
Авдотья Самсоновна звонко расхохоталась и, свесив ноги, принялась болтать ими в воздухе.
— Разумеется, сударь мой, разумеется… Настоящим моим именем после Пушкина, сами понимаете, никто из них воспользоваться не мог… Тургенев, к примеру, перекрестил меня в Агафоклею — придумал тоже!.. Помните, в «Отцах и детях» мать Кирсанова — Агафоклея Кузьминишна. Это — я, уже после долгого замужества, «генеральша в пышном чепце и шумном шелковом платье». — Она легко соскочила с лежанки и принялась прохаживаться по комнате. — А генеральша Варвара Петровна Ставрогина из «Бесов» знакома вам?.. — Приблизившись к Степану Никитичу, Вырина присела в глубоком реверансе. — Прошу любить и жаловать… Федора Михайловича все больше мои дела со Степаном Верховенским интересовали, в этом ключе и описал…
Брыляков издал хрип, бульканье, нечто похожее на собачий лай.
Вырина, кружась в каком-то танце, стремительно носилась по комнате.
— Боже, как молодят воспоминания! — восклицала она, грациозно подпрыгивая и становясь на пуанты. — Чернышевский Николай Гаврилович исключительно сновидениями интересовался… о каждом выспросит и тут же пронумерует. Первый сон, второй, третий… четвертый ему больше всех понравился…
— Вера Павловна? «Что делать?» — пискнул Степан Никитич.
— Она самая! — Вырина завертелась в огненном фуэте, Степан Никитич же, почувствовав себя плохо, вынужден был прилечь на освободившуюся лежанку.
— Молодежь от меня вообще без ума была! — распалившись, кричала недавняя развалина. — Димочка Мамин-Сибиряк… на коленях стоял — дайте мне ваш образ для «Приваловских миллионов»… А мне жалко, что ли? Бери — пользуй! Только имя придумай… Тоже подобрал мудреное — Хиония Алексеевна Заплатина… ну да, бог с ним!..
Брыляков бессильно лежал на подушках.
— Ванечка Бунин! Озорник! Сексуальный цикл задумал, — раздалось откуда-то сверху. Вырина, забравшись на стол, демонстрировала нечто вроде публичного раздевания. — Куда ж без меня! Расскажи ему, что да как!.. Гувернанткой в «Темных аллеях» стала… Ленечка Андреев…
Степан Никитич, поднявшись, по стенке продвигался к выходу.
— Я кресло не успел поправить… я в другой раз… мне нездоровится…
— Пустяки! — загрохотала Авдотья Самсоновна. — Нешто я сама без рук?!
Играючи схватила она большой гвоздь и единым махом засадила его в брус по самую шляпку.
35
К лету Степан Никитич сделался как бы большим сосудом, заполненным исключительно чувством к Александре Михайловне. Сосуд был прочен и обширен, но чувства было так много, что оно не умещалось, и, не выплескивайся Брыляков по нескольку раза на дню — бог знает, чем это все могло бы для него окончиться.
Александра Михайловна истязала себя норвежской грамматикой, Брыляков шатался по дому с инструментом или пилил на дворе дрова с отставным путевым обходчиком, но мысли всегда были об одном — разделавшись с очередным бревном или заколотив десяток гвоздей, он бежал наверх, в чердачную их комнатку, тянул к любимой руки, делал умоляющие глаза… Чаще всего он бывал изруган и отогнан. Александра Михайловна, стремясь урвать поболее от сокровищницы знаний, не позволяла себе расслабляться. Иногда, все же, Степан Никитич попадал удачно — ему дозволялось приблизиться и накоротко замкнуть объятия. Следовало ставшее ритуальным упоминание о Чичерине, и любовная феерия разворачивалась во всей своей всеобъемлющей первозданности. Едва выплеснувшись, Брыляков был тут же готов к продолжению действа, однако Александра Михайловна, экономя время, повторные попытки решительнейше пресекала, обрекая Степана Никитича на душевные терзания и очередные часы разлуки.
Все существовавшее помимо Александры Михайловны и напрямую с ней не связанное интересовало Брылякова весьма приблизительно, тем не менее, будучи человеком системным и проникнув в тайны трех обитателей дома, он поставил необходимым ознакомиться с биографиями остальных коммунаров.
Пиливший со Степаном Никитичем человек в тужурке путевого обходчика был, по всей вероятности, слабоумным и никакой жизненной истории не имел вовсе. Убийственные близнецы в кожаных одеждах держали Брылякова на безопасном для него расстоянии, и нарушать дистанцию было неблагоразумно. Оставался, таким образом, только бритый господин в толстовке и с моноклем в глазу, неизменный послеобеденный оппонент хозяина дома.
Степан Никитич приделывал дверь к этой комнате умышленно долго. Украдкой бросая внутрь любопытствующие взгляды, он всякий