В комнату влетает Зоя, кричит звонко, радостно:
– Мама! Аэростаты! По бульвару водили аэростаты! Мама, их девушки водят! Такие красивые, в форме. Я сама видела, представляешь!
Стук швейной машинки.
– Представляю, Зой. Не кричи. Я всё слышу. Закрой дверь.
Прикрывает, двигает стул и садится поближе к матери. Шум из кухни почти не долетает. Тёмная комната, только тени от рамы на полу крест накрест. Где стоял стол, стул, кровать? Там? Или там? Не понять.
– Что ты шьёшь?
– Заказ принесли. С фабрики.
– А у них форма такая красивая, у этих девушек с аэростатом, я бы сама в такой ходила.
– Скажешь тоже! Тебе рано.
– А Ирочка в такой же ходит? Она письмо ещё не прислала?
– Ирочка в связи, у неё другая форма.
– Так не прислала?
– Нет, не прислала.
– Напиши ей, чтобы положила фотографию, я хочу посмотреть. Как ты думаешь, ей форма идёт?
Мать не отвечает. Стучит машинка. Ползёт из-под иглы ткань. Слышны приглушённые голоса и крики с кухни.
– А я думаю, идёт. – Зоя встаёт, мечтательно ходит по комнате. – Ты слышала, говорят, американцы второй фронт откроют.
– Это ещё с зимы говорят.
– Нет, теперь правда, нам на уроке сказали. Мам, а картошка осталась? – Она шагает к двери.
– Не ходи на кухню.
– Почему?
– Потом. Нечего там сейчас делать.
– Но почему?
– У тёти Кати гости. Муж приехал.
– Дядя Лёша? Удальцов! С фронта?!
– С фронта, с фронта.
– Так я тоже хочу!..
– Зоя, кому сказала: не ходи!
– Но мама, как же, это ведь такое, это же, ну ведь…
– Потом, поняла. Там сейчас не до нас. Сиди.
Но поздно – по коридору ор, грузный стук костыля, прыгает на одной ноге, хватается руками за стену, падает на дверь, вламывается в комнату:
– Сука где эта? Где эта дворянская тварь?!
– Прекрати сейчас же! – верещит за его спиной Удальцова.
– А! Падла. Сидишь? Всё здесь сидишь, пока я… Пока мы… Как вши, в грязи, в говне…. Пока нас там – заживо, заживо всех. Ты тут сидишь, сука! Убью! – ревёт он и кидается, летит на пол стул, истошно визжит Зоя. – Убью, падла! Недобитки, суки! Не перестреляли вас, не пересажали всех! Из-за вас всё! Из-за таких, как вы, предателей, тварей!
Врубается в пол костылём, шарахается по комнате, Удальцова прыгает сзади, пытается повиснуть у него на плечах, Зоя визжит, как заяц.
Артём не видит, но слышит – как дерутся, толкаются, матерятся, кричат. Зоя плачет, Удальцова орёт и колотит мужа по голове, мать хватает что-то и разбивает об него – летят осколки, звенят, хрустят под ногой – что это? бутылка? ваза? фамильное блюдо? Ничего не понятно, ничего не видно. Но он и сам уже кидается, машет руками и рычит от бессилия – он хватает воздух, один только воздух.
Наконец, скрутили, придавили.
– Не для тебя, ты змея, всё равно всех изведём, вон, для ребёнка, – оборачивается в дверях Удальцова, выволакивая, наконец, оглушенного мужа.
И всё стихает. Только всхлипывает в углу перепуганная Зоя. Где-то вон там, где лежит на полу лунное пятно.
Он опускается на пол посреди комнаты. Он задыхается. Держится за голову. Терпеть. Терпеть. Всё можно перетерпеть. Кончится, и это кончится. И будет тишина. Вот, как сейчас, – тишина…
– Мама! Мама! – Голос врывается так неожиданно, что он вскакивает и крутится на месте. – Мы с Тоней были на Красной площади, и там американцы дали нам по шоколадке! Вот, смотри!
Задыхается, топает. Залетает в комнату, вышибая дверь. Слышно, как в соседнюю так же влетает Тоня. Слышен её восторженный крик.
– Только погоди, не ешь. Тоня говорит, она может быть отравлена. Надо сначала проверить. Если что…
– Зоя, сколько тебе лет? – строгий голос матери. Спокойный. Стучит, стучит бесконечная машинка.
– Я… Мы…
– Зоя, сколько тебе лет?
– Пятнадцать…
– Как себя ведут воспитанные девушки в пятнадцать лет?
– Но мама…
– Ничего не слышу. Выйди и войди, как положено.
– Мама, но я ведь уже не маленькая!
– Именно!
Стучит машинка. Слышно, как Зоя со злостью разворачивается на каблуках. Хлопает дверью.
– А вот и не пойду. Возьму – и не пойду, – бурчит себе под нос – и тут же входит спокойно, с достоинством. Произносит холодно, как о чём-то будничном: – Мама, нам с Тоней американцы на Красной площади подарили по шоколадке. Только Тоня говорит…
– Я очень за вас рада, – говорит мать потеплевшим голосом. Машинка стихает, слышно, как мать снимает очки, кладёт их на столик рядом с шитьём. – Сейчас мы поставим чайник и будем пить чай.
А в соседней комнате Тоня ноет, не хочет отдавать шоколад матери.
– Надо дождаться отца. Ты понимаешь? Да не съем я её, просто положу!
– Зачем? Это мне дали! Американцы – хорошие, они союзники!
– А я говорю, что надо дождаться отца. Отдай, Тоня!
– Зачем надо меня дождаться?
Входит в комнату так неожиданно и тихо, что пробирает неприятная дрожь. Подтянутый, строгий. Вкрадчивый голос. Неприятный.
– Вот, полюбуйся: она с соседкой, с Зоей этой, бегала на Красную площадь. Им там шоколадку дали.
– И что?
– Ну как! Это же иностранный шоколад! Сколько раз говорили – ничего нельзя брать на улице у незнакомых.
– Антонина, отдай.
Этому голосу нельзя не повиноваться. Слышно, как шуршит обёртка. Нюхает?
– Антонина, я говорил, чтобы ты не общалась с соседями?
– А с кем мне общаться, никого же больше в квартире нет! – капризно говорит Тоня.
– Мы скоро переедем, и у тебя будет много подруг, – быстро вступает мама.
– Скоро, скоро… Уже три года!
Надулась.
– Ну, что ты хочешь, война… – Мать говорит как-то неуверенно. Ждёт, что скажет отец. Но тот молчит. Только тянет нервы. Тоня шоркает ногами по полу. Дышит обиженно, шумно.
– Тоня, ты меня поняла? – Отец. Спокойным голосом, почти равнодушным. Как будто ничего не происходит. – Это нехорошая семья, ты не должна с ними общаться.
– Враги народа? – спрашивает Тоня сквозь надутые губы.
– Нет, просто неблагонадёжный элемент.
Проходит к шкафу, открывает дверцу, снимает вешалку и вешает внутрь – что там на нём? Форма? Пиджак? Нет, он не простой, даже если в штатском, это понятно. Но всё-таки, в чём он?
Звенит тонкий фарфор, мать выставляет на стол чашки.
– Чайник сейчас закипит, садитесь чай пить, – говорит и выходит на кухню.
– С шоколадкой? – оживляется Тоня.
– Только если ты меня поняла, – спокойно говорит отец.
– Поняла, пап, – быстро соглашается Тоня.
Мать возвращается с чайником. Густо, пушисто падает в чашки крутой кипяток. Двигают стулья, садятся вокруг стола. Круглого стола в центре комнаты – так же, как было у той, другой семьи, что жила до них.
Или это прежняя мебель?
Ломается плитка. Тоня звонко откусывает кусочек шоколадки.
– А мне Зоя рассказала секрет ещё давно, но если я с ней больше не дружу, можно ведь уже рассказать, да? – спрашивает полнорото, прихлёбывая чай.
– Какой секрет? – Мать.
– Можно, – кивает отец.
– Она говорит, тут раньше люди какие-то жили, до нас, и у них был мальчик, Толли. Они уехали, в эвакуацию, наверное. А Ира, Зоина сестра, она в него втюрилась! – прыскает в чай.
– Тоня! Что ты делаешь! Прекрати, – одёргивает мать.
– Втюрилась, втюрилась! – не слушает её Тоня. – И когда он вернётся, они поженятся.
Мать встаёт, возвращается с тряпкой, вытирает со стола.
Отец спокойно пьёт, вроде, не обращая на это внимания.
– Тоня, ты об этих людях больше ничего не слышала?
– Нет, а что? Ну, только, что этот мальчик, Толли, он взрослый был уже на самом деле, и у него были такие глаза, как у девочки, с ресницами, Зоя говорила, и когда он вернётся…
– Дочь, он не вернётся.
– Серёжа.
– Вера, всё в порядке. Она уже взрослая. Может знать.
– Сергей…
– Что? – Тоня. – Ну, что?
– Ничего. Они не в эвакуации. И они сюда уже не вернутся.
– А что, это были враги народа, да? – выдыхает Тоня с каким-то жутким, липким любопытством, но отец не успевает ничего ответить – вдруг звенит дверной звонок, и Артём вздрагивает – не слышал его здесь да и не думал, что бывает.
– Что это? Зачем в общий звонить? – говорит отец с приглушённым раздражением.
– Может, перепутали? – отвечает мать. – Я проверю, – и встаёт из-за стола, и выходит в коридор.
Но дверь уже открыли.
– Шустова? – слышно с лестничной клетки. – Людмила Ивановна?
– Нет. Сейчас. Люд! Тебя! – Мать кричит по коридору и возвращается в комнату.
– Да. Что такое?
– Людмила Ивановна? Телеграмма с фронта. Распишитесь, – каменный голос почтальона.
И почти сразу же ухает на улице: «Победа!»
– Победа! – отзывается в комнатах.
– Победа! – стучит в стену костылём дядя Лёша. – Так и эдак вашу мать!
– Серёжа, ты знал? Это правда? – спрашивает женщина и всхлипывает судорожно, и тут же смеётся.
– Папа! Папа, ты слышал! Победа! – кричит Тоня и срывается из-за стола, вылетает в коридор, где уже кричит Зоя:
– Мама, победа! Это Ирочка, Ирочка пишет? Она знала, знала?! – и выскакивают вместе с Тоней из квартиры, несутся вниз по лестнице, оглашая дом:
– Победа! Победа!
Мать ничего не отвечает. Соляным изваянием стоит, прижавшись к косяку. Уже стихли в квартире крики, только с улицы и из подъезда доносятся ещё голоса. И только потом Артём слышит её глубокий, тяжелый, полный отчаяния вздох.
5
Похоже, проспал полдня.
Похоже, скоро вечер.
Солнце пылает опять в пыльных окнах. Во рту сухо, губы спеклись. Желудок подвело. Жарко. Воздух, как занавеска.
Всё как вчера. Если это было вчера.
Он уснул на подоконнике ничком, прикрывшись пиджаком. Ноги поджаты, голова на локте. Так и проснулся, не поменял позы. Плечо затекло. От этого и проснулся, что затекло.
Пошевелился и встал, чувствуя себя избитым и больным. Нет, надо с этим что-то делать. Принялся рьяно крутить плечами. Головой. Руками. Как пропеллерами, сильнее, сильнее. Кровь заходила, но бодрости от этого не прибавилось. Наоборот, какое-то отупение во всём теле и ощущение обречённости.