Газ тепло шумит.
– Ну, что, Зоя…
– Поздравляю, – перебивает она, как будто очнулась. До этого стояла рядом, молчала. Не смотрела на него. Не поднимала глаз. – И вас, и Светлану Алексеевну.
– Вас, вас… Зоя, сколько раз просил: мы же соседи, мы на ты. Я тебя ненамного совсем старше. Ну, пожалуйста. А то я чувствую себя как… как старик, вот честное слово! – смеётся.
– Хо… хорошо. Но всё равно… Поздравляю.
– Ах, Зойка! Ты видишь, теперь всё, всё пойдёт по новой! Новые люди рождются, понимаешь! Совсем новые. Они, эти люди, как Олежек, – они другие будут уже, понимаешь! Без войны, совсем другие. Они лучше будут, умнее. Они столько всего сделают, что мы не успели!..
Он негромко смеётся. Он счастлив.
– Вы… ты… ты ещё успеешь. Это разве возраст, двадцать пять лет.
– Двадцать пять, да? Да я сам всё время забываю, сколько мне. Считаю, когда спрашивают, представь себе! Да нет, наверно, не возраст. Просто у меня жизнь как будто кончилась вся. Там осталась, на фронте. А война ведь давно кончилась уже…
– Недавно.
– Что?
– Недавно, говорю. Кончилась. Два года всего.
– Два, да. А мне кажется, сто лет. Я же вообще не понимал сначала: ну, вернусь, хорошо, если живой, если с руками, ногами, а то как… Ну, что делать-то буду? Я же недоучился, не умею ничего. А вот, смотри: и комнату нам со Светкой дали, работа есть, жить можно. Думаю, учиться пойти. Что скажешь? На вечерний. Хорошо?
– Учиться – это хорошо. Я тоже очень хочу учиться.
– Так поступай! Тебе-то самое время. Тебе сколько? Пятнадцать?
– Семнадцать.
– Семнадцать! Так самое время. Поступай!
– Да, я хочу. Хотела… В университет. Только мне нельзя.
– Нельзя? Это почему же ещё нельзя?
– Ну, потому что, я такая…
– Вова! Вова, где ты? Володя? – молодой женский голос по коридору. И Тонин потом:
– Владимир Петрович!.. Он на кухне был.
– Здесь! Иду!
Печатает подковы сапог.
– Поступать. Всё равно надо поступать, – бормочет задумчиво Зоя. – Ну и что, что не возьмут в университет. Ну и что, что таких не берут … из таких… Всё равно.
Она уходит в комнату – и повисает тишина. Долгая, тягучая. Напряжённая. Ему кажется, что остановилось время. Здесь, там. Везде. Ему кажется, что он сам не живёт больше и не дышит. Он слушает. Растворяется в тишине.
И когда вдруг ухнули из неё радио позывные, вздрогнул всем телом.
– Говорит Москва, – голосом Левитана. Трагическим и холодным. Как будто оцепеневшим голосом говорит Москва. – От центрального комитета коммунистической партии Советского Союза. Ко всем членам партии, ко всем трудящимся Советского Союза. Дорогие товарищи и друзья! Центральный комитет коммунистической партии Советского Союза, совет министров СССР и президиум верховного совета СССР с чувством великой скорби извещает партию и всех трудящихся Советского Союза, что 5 марта в 9 часов 50 минут вечера после тяжёлой болезни скончался председатель совета министров союза СССР и секретарь центрального комитета коммунистической партии Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин.
И снова тишина ухнула в уши, а потом где-то завыла Удальцова:
– Ааа! Что же это делается-а-а! Как же мы теперь жить-то бу-у-де-ем!
– Дура! По шее получишь! – кричит на неё Удальцов и стучит о стену костылём.
– Дальше-то что, дальше?! Как же мы те-пе-е-е-ерь!..
А в остальном – тихо по квартире. Как будто бы затаились. Артём идёт по коридору, слушает двери. Двери молчат. Ждут. Смотрят на него пустыми гладкими лицами. Непроницаемые лицами.
Вдруг что-то ухнуло и разбилось.
– Олег! Вот что за ребёнок такой, а! Вот я тебя! Отец придёт, увидит, выпорет, как сидорову козу!
Он верещит с ужасом и восторгом. Выскакивает в коридор, шоркает ножками, будто прячется за кого-то, кто стоит здесь – но Артём их не видит.
– Вот я тебя. А ну, иди сюда. Нечего прятаться за тётей! Зоя, не прикрывай его!
Ребёнок смеётся.
– Зоя! – Тоня высовывается за дверь тоже. – Зоя, ты пошла? Ты туда? Я с тобой!
Голос взволнованный, но решительный.
– Мы с подругой идём.
– Я с тобой, я сейчас. Подожди меня!
Скрывается в комнате, а там голос матери – шипит сквозь сжатые зубы:
– Куда? Ты с ума сошла! Никуда ты не пойдёшь! Нечего тебе там делать. Знаешь, сколько народу сейчас там будет?
– Зоя идёт, мам, я с ней!
– Пусть Зоя твоя одна тащится. А тебе нечего…
Хлопает наотмашь дверью, прикрывает голос, как будто подушкой.
Мать хватает, наконец, сына. Тянет за руку: «Иди сюда, чудо луковое». Сын вырывается, шоркает ногами по полу, хнычет: «Зой-а-а!..»
– А Володи… – начинает Зоя, но спотыкается, как будто её перебили. – Владимир Петрович ещё не пришёл?
Мать вскидывает на неё глаза – но ничего не отвечает. Затаскивает сына в комнату и хлопает дверью – демонстративно, громко.
Зоя стоит в коридоре одна. Он слышит, как она дышит. Ждёт. Слушает жизнь в квартире, приглушенные, испуганные голоса. Потом разворачивается, идёт к двери – и сталкивается с соседом, мимо которого проскальзывает всегда, опустив глаз, как будто бы в чём-то виновата.
– Здравствуйте, Сергей Владимирович.
– Здравствуй, здравствуй, – почти её не замечая.
Она выскальзывает из квартиры. Он идёт к себе.
– Так-так-так. И обе ревут.
В комнате и правда обе ревут.
– А я всё равно, всё равно хочу пойти, всё равно! – Дочь. – Папа! Можно я пойду? Зойка идёт, а я что же? Я – комсомолка!
– Серёжа, Серёженька, что теперь будет. – Жена. – Серёжа…
Он молча отстраняет её, отходит. Открывает шкаф. Снимает верхнюю одежду. Спокойный, подтянутый до сих пор. И всё-таки, в штатском он или в форме? В штатском, наверняка.
Жена всхлипывает. Дочь притихла. Все ждут, что скажет. Тикают ходики. Он молча садится за стол. Двигает какую-то посуду. Недовольно хмыкает.
– Вера, зря ты плачешь о рябом. Садитесь ужинать.
Время идёт, ходики тикают. Время идёт, поэтому ходики тикают. Ходики тикают, поэтому время идёт.
Артём стоит в пустой квартире, ширит глаза в темноту. Блестит фонарь с улицы, блестит в оконном стекле.
Когда она входит, он узнаёт по шагам.
– Вернулась?
В темноте голос матери звучит так резко, что Артём вздрагивает.
Зоя – тоже.
Но заходит, прикрывая за собой плотнее дверь.
– Мам, у меня…
– И что, проводила? Довольна?
– Нет. Я туда не попала.
– Не попала? Как же так? Что вам помешало, скажи на милость?
Голос матери – злой, ядовитый. Зоя вздыхает. Зоя не хочет спорить. Она снимает пальто, вешает в шкаф.
– Люди, мама. Слишком много народу.
– Вы с Галей твоей дуры, что вообще потащились. Если честно, я от тебя не ожидала.
Двигает стул. Садится за машинку. Т-т-т-т-т-т-т, – строчит на бешеной скорости.
Вдруг звенит лопнувшая нитка, машинка сбивается. Мать щёлкает зажимами механизмов, металлическими лапками и пружинками. Раздражённо, резко. Зоя садится на кровати поодаль, но мать на неё не глядит.
– Мама. Мам.
– Что?
– Зря ты так. Ты ведь даже не спросила, для чего мы туда ходили.
– Знаешь, мне не интересно. И давай не будем…
– Мы убедиться ходили. Что он умер. Своими глазами увидеть.
Стул скрипит.
– Подойди сюда, – зовёт мать. – Помоги мне, – стеклянным, неестественным голосом.
Зоя подходит.
– Нитку в шпульку вставь, будь добра, что-то не вижу, – продолжает мать так же громко, ненатурально. И только Зоя наклоняется, шепчет в самое ухо. – Никому не говори больше, поняла? Никому никогда.
– Но почему? Он же у…
– Ты была там? Ты убедилась? – тем же сдавленным шёпотом.
– Нет, но я…
– Ну вот и не говори.
Щёлкает вставленная в паз шпулька. Машинка строчит опять.
– Мама, но ведь всё кончилось, – говорит Зоя странно, не то вопрос в голосе, не то надежда. – Теперь будет новая жизнь.
– Не знаю. Я ничего не знаю, Зой.
И опять наваливается тишина.
Артём понимает, что не дышит. Когда становится вот так тихо, он не дышит и слушает. Где они? Почему молчат? Что случилось? Комната застыла в неясном свете. Идёт время или не идёт – не понятно. Идёт или не идёт.
Т-т-т-т-т, – выплывает из тишины стрекочущий звук машинки.
– Да погоди же ты, Зоя. – Шёпот. Звенящий, игривый. Странный. Но Артём узнаёт голос – Володя.
– Мне надо доделать. А то Света твоя не поверит…
– Она ещё нескоро приедет. Зоя, Зайчик, ну, посмотри же на меня, я же здесь, ну…
– Володя, я сто раз говорила, не дома…
– Зайчик мой, Зайчик, да ну их всех к чёрту, дома, не дома, кто они все такие, да они нужны были только, чтобы мы с тобой встретились, ну, Зайчик, ну…
Шорохи, шорохи. Машинка стыдливо смолкает. Что-то падает на пол. Артём стоит посреди комнаты, оцепенев. Сердце колотится.
Дверь. Открылась. Закрылась. Очень тихо.
Резко, поспешно – они отскакивают друг от друга. Скрипит стул – Зоя садится рывком. Владимир – где он?
– Людмила Ивановна? Добрый вечер!
Голос неестественно бодрый. И больше сказать нечего. Молчит. Наверное, смотрит то на Зою, то на её мать. Кашляет.
– Ну, я, собственно, на минуточку заскочил. Вот. Завтра тогда, да? – к Зое. – Людмила Ивановна, всего хорошего.
Дверь открывается и закрывается снова. Мать как стояла у входа, так и стоит.
– Он рубашку приносил починить, мам. Пока Света… Пока Светлана Александровна с Олежеком у бабушки, некому, вот он ко мне… мне…
Сбивается. Молчит. Потом слышно – оборачивается снова к машинке, поправляет что-то, перещёлкивает лапку и – т-т-т-т-т-т-т-т-т, – как пулемёт.
Вдруг – обрывает, стучит по ней руками, бьёт по педали. Скрипит стул.
– Ну чего ты молчишь?! Я дрянь, да?! Дрянь? А я его люблю, ты слышишь?! Я могу кого-нибудь любить?! С первого дня, как они заехали, понимаешь, с первого дня! И я не могу так больше! Понимаешь ты, нет – не могу! Без будущего, без перспектив, без всего! Ябольшенемогу-у-у…