Моховая шумела. Он перешёл её по бесконечной подземке, вынырнул со стороны Манежа и пошёл вверх по холму.
Почему-то вот история никогда его не интересовала. Это дурацкое слово – москвоведение, такое несуразное, в рот не вломишь. Нет, история не волновала, как на первых порах романа не волнует прошлое новой любовницы. Вычитывать в интернете какие-то жареные факты, смотреть старые фотографии или, упаси бог, гравюры, ходить по музеям – нет, увольте, не моё. Один раз угораздило записаться на экскурсию. Это было невыносимо. Какой дом когда построили, кто, в каком стиле, кто здесь жил, кто умер… Блин, оно мне надо? Это не о тебе, вообще не о тебе! Это всё про… про… Короче, про другое. Только и запомнил, что про гостиницу «Москва», про эти её разные фасады. Что, дескать, Сталину сунули два проекта, а он возьми да подмахни посередине оба: «Утверждаю». Пришлось так и выполнять. Да и то, почему запомнил. «Эту легенду мой двоюродный дед услышал, когда отсидел и вернулся, а он архитектор, он как раз эту гостиницу строил, и сам же потом эту легенду всем рассказывал, потому что она хорошо всё объясняла. На самом деле, там косяк был, она же на месте старого здания, фасад тяжёлый, оно стало рушиться. Пришлось укреплять, лишние элементы снимать, все эти балконы, эркеры… Но это же объяснять каждый раз не станешь. Вот он и рассказывал легенду про Сталина, хотя сам прекрасно всё знал. Он и сидел же за неё, за «Москву» эту…» Гид рассказала. Сначала саму легенду – потом вот это, про деда. И верь, чему хочешь. Но Артёму именно это и понравилось, вот эта зыбкость и двойственность – в этом и была она, его Москва.
Да, именно в этом, и она такой ему нравилась. В то лето она была молодой, а молодым девчонкам можно перекрашиваться, как хочешь. Хоть в зелёный, хоть в голубой, и ври о себе напропалую, – всё будет мило, во всём будет только свежесть юной жизни, ещё не понявшей себя. И только видя это, сам хочешь жить, так что кружится голова.
И мне хотелось, и у меня кружилась.
О том, что на самом деле она старуха, о мрачных её подземных шкафах, полных черепами и скелетами, о тяжёлом её безумии, о смрадном дыхании, – обо всём это он узнал позже, гораздо позже. И был не рад, что узнал.
Но всё-таки, всё-таки – чего ты от меня хотела?
Он вскарабкался на лысину Лубянского холма и сел на остановке у «Детского мира». Вытянул ноги; ноги гудели. А есть всё-таки в голове туман, так-то не заметишь, а он есть, никуда не делся. Значит, соображаю хуже, чем обычно. Ладно, сейчас можно уже ничего не соображать. Такси вызвать – и домой, в постельку.
Он вскинул руку, посмотрел на часы. Это потребовало концентрации. Стрелки плясали. Сперва показалось, что пятнадцать минут первого, но вгляделся – нифига себе, ровно три! Как там у классиков? Час между собакой и волком. Самое тёмное время.
Потянулся в карман, чтобы достать телефон, но тут послышался странный звон. Не то в ушах, не то снаружи. Звон знакомый, но тут он его точно не ожидал.
Звон и скрежет.
Но прежде, чем звук породил в голове некий образ, он стал громче и ближе, и из-за поворота с Мясницкой, звеня и скрежеща, вывернул трамвай. Один ретро вагон, деревянный, с подножкой, он светился изнутри как полый ёлочный шарик.
Скользнул по дуге вокруг площади и остановился прямо перед остановкой.
Дверь открылась.
Никто не вышел.
Артём видел кепку машиниста. Видел деревянные сиденья. Ступени. Свет жёлтых старых электрических ламп.
Он видел рельсы. Вокруг, по всей площади. Рельсы, которых здесь раньше не было.
Может, просто не замечал?
Повинуясь острому чувству, Артем поднялся, взошёл по ступеням в вагон. Вагон был пустой, светлый. Артём протянул руку и потрогал спинку кресла. Обычная деревяшка. Тёплая. Не пластик. И облупленный, как будто на маршруте каждый день. Музейный экземпляр? Или хорошая копия? Никогда не слышал, чтобы они тут ходили, трамваи. Да ещё ночью. Может, был парад? Или праздник какой? Или это тур, а-ля старинная Москва?
– Гражданин, конечная, – услышал голос – вожатый перегнулся и заглядывал в вагон. – Гражданин, слышьте? В депо еду.
Артём не отвечал. Он не мог ответить. Другое приковало его, похлеще музейного вагона и вожатого в фуражке двадцатых годов – за окном на площади, на лысой макушке холма, где некогда возвышался Железный Феликс, бил фонтан. Небольшая тумба, слабая струя. Она слегка искрилась в свете неяркого фонаря. Шума воды из вагона слышно не было.
Откуда? Артём был здесь сто раз и точно был уверен – никакого фонтана не было. Никогда. Он мог поклясться.
– Гражданин, вылазьте, – услышал снова голос вожатого. Уже раздражённый. – А то милицию позову.
– Ага. Ага, ага.
Артём вылез на негнущихся. Трамвай тут же звякнул и тронулся с места. Медленно пополз наверх по площади, сделал круг – и скрылся за поворотом на Мясницкую.
Артём так и стоял, тупо глядя перед собой.
Никакого фонтана.
Тот же лысый холм. Те же фонари, разве что горят ярче, из вагона они казались тусклее.
И никакого фонтана. Всё как всегда.
Трамвай звякнул, удаляясь к Чистым прудам.
Артём закрыл глаза.
Открыл глаза.
И рванул за ним вслед, на Мясницкую.
Нет, а чего такого – нормальный трюк для туристов, экран вместо окон. Старый трамвай, старая Москва за стеклом. Показывает по гео локации. Всё нормально.
И где-то я это сегодня уже видел. Вот точно, видел.
Только это бы ладно. Это всё ерунда. Проблема в другом – трамвая не было. И рельс тоже. Ни духу, ни звука, ни искорки.
Трамвай уплыл в ночную Москву, растворился, будто его никогда и не было.
Сто лет здесь не было.
Артём уже не бежал, он шёл всё медленнее и медленнее и, наконец, остановился. Не было, конечно, не было. И он же это знал. А что тогда? Морок? Помутнение?
Он оглянулся. Домов и улицы не узнавал. Темно, ни вывесок, никаких ресторанов, ничто не работает, ни одно окно не светится. И ни души. Мясницкая лежала мрачная и насупленная, непохожая на саму себя. Неприятный ветер из подворотни потянул обрывки газет, листья, окурки. Городской треш.
Что-то здесь не так, спинным мозгом чую.
Он свернул в переулок.
Ни человека, ни машины, ни кошки бродячей на худой конец. Переулок уводил вверх, петлял, сворачивал. И где все? Спят? Да ладно, такого же не бывает. Чтобы все, как один. Странная, странная тишина. Давящая. Никогда не было такой. И всё кажется, что кто-то за тобой наблюдает. Смотрит из тёмных окон. Прячется за занавеской. Не показывается. Эй, чего надо? Молчат. Молчат, потому что боятся. Боятся тебя больше, чем ты их.
Сзади зашелестели шины, и почему-то от этого звука продрало ужасом. Захотелось спрятаться, махнуть в кусты, убежать. Он замер, но не оглянулся. Боялся оглянуться. Стоял и ждал, когда проедет. Вот, уже приближается. Медленно катится по переулку. Будто высматривает кого-то. Ищет.
Настигла, потихоньку прокатила в шаге от него. Протяни руку – погладишь чёрную, блестящую поверхность капота. Старая машина. Нет, не старая – ретро, опять ретро, знаменитая «Эмка», такую нельзя не узнать: длинный нос, хищный оскал, лупоглазые фары. А состояние такое, будто вчера с конвейера. Чистая, блестит. Четыре профиля за стёклами окон. Стёкла подняты, как забрала. Крадётся чёрной поступью страха.
Прошелестела мимо. Не заметила.
Скрылась за поворотом.
Попустило…
Тьфу, да что это было? С чего вдруг такой смертный ужас? Ты машин не видел что ли, чёрных, ночью? То тебе людей нет – плохо, то машину увидел – и зассал? Так, что-то надо делать, нервишки ни к чёрту. Что-то надо…
Будто свет мелькнул в окне дома напротив. Мелькнул – и сразу задёрнули штору. Кто-то стоял за ней, также смотрел на машину, также чувствовал ужас по позвоночнику, холодный, мерзкий. И отошёл от окна – не к нам, пронесло.
Придумаешь тоже!
А что хоть за дом-то такой?..
Он всмотрелся. Странно, только что казалось, никакого дома тут не было. Была детская площадка, на насыпном возвышении, что-то за ней маячило – какой-то забор что ли, не то школа, не то другое какое здание. Ан нет – дом. Стоит. Три этажа. Старинный, одноподъездный. Третий этаж странный – как будто надстроенный позже, деревянный.
Не замечал здесь такого никогда.
И что-то в нём не то.
Артём перешёл дорогу и понял.
Дом нежилой. Давно заколоченный, под снос. Облупленная штукатурка. Осыпались лепные цветы над подъездом. У одного навесного балкона отвалилось овальное дно, висели остатки конструкции. Окна битые, рамы выломаны. Подъездная дверь раззявлена, как рот мертвеца. Чёрная щель за ней приглашает войти.
И как же могло показаться, что тут свет, что кто-то отсюда смотрел? Разве что бомжи. Ночуют тут. Такая заброшка – самое то для них. Но в центре, кто бы мог подумать, что такой дом в центре. Странно, что до сих пор не снесли.
Снова потянуло ветром по переулку. Дверь закачалась на одной петле. Его обдало холодом из подъезда.
Артём ещё раз поднял глаза, осмотрел дом. Чёрт, вот так, значит, да? А если я не поверю? Если я ни одному твоему слову не поверю, глазам твоим не поверю, ничему не поверю? И сейчас просто возьму – и уйду. А? Что тогда будет?
Что будет, что будет… Неважно. Важно, чего не будет.
Он понял это вдруг, однозначно и твёрдо. Открыл дверь и шагнул внутрь.
Пахло сыростью, мокрыми досками, котами – пахло подъездом.
Было холодно. Гулко и темно. В общем, как в любом другом подъезде. Непонятно только, откуда проникал свет. Как будто откуда-то сверху. Неяркий, холодный и белый, как от луны или уличного фонаря, он падал на ступеньки – щербатые, покатые, порядочно старые. А лестница красивая, витая, перила с узорчатыми балясинами.
Он протянул руку и погладил лакированный изгиб. Казалось, сейчас всё и рассыплется. Но ничего не произошло. Тяжёлая тишина, как во сне, стекала сверху. Перила на ощупь были тёплыми, полированные тысячей рук. Артём шагнул на ступеньку. Под ногами захрустела битая крошка – не то стекло, не то пыль, не то штукатурка. Сперва медленно, потом всё смелее, он стал подниматься наверх.