– В моей коллекции, – тихо сказала Анюта, – оно очень прибыльное, удачливое… Ромео Писюкастый в Тегеране подарил. Хозяин, любовь моя, ничего не знает. – Сволочкова вдруг опять разревелась. – Дай бог, чтоб никогда не узнал.
– Об этом никому не говори, – опять твёрдо сказала Настя. – Ой ли, ой ли, перестройка до яиц достала.
– Что за жизнь такая пошла! Что ни сделаешь – нельзя. А что можно – плати. Хоть и некуда – уехала бы! Наверху, там, где совковый капитализм, за каждый час в каком-нибудь паразитарном музее по десять, двадцать тысяч берут! А музей весь в цифрах, современных гаджетах…
– А почему паразитарном? – оборвала Настя.
– А кто они, владельцы тайных сокровищ? Насыщенных умом бумаг? Да их не читают! А если читают, то помалкивают! Пушкин, Гоголь, Островский, Шолохов, Бунин, Горький, Шукшин, Толстой, Достоевский. – С каждой фамилией Анюта усиливала голос и перешла на крик, противоречащий менталитету современного законопослушного человека. – У современника главное – нажива, прибыль, а в душе пусто. Любовь к Родине размыта раскручиванием телевизионных, нефтяных, газовых вышек… забалтыванием, политическим, хорошо оплачиваемым трёпом. Если б кто-нибудь из них испытал то, что испытал Эзоп – раб-философ, сказав: «Плохо придётся всем людям, когда каждый потребует своего», а потом пояснил: «Самая пагубная из страстей – алчность, ибо она делает человека неразумным, заставляет бросить надёжное и устремиться за ненадёжным». А ведь он жил за пять веков до новой эры.
Онежская опять задумалась.
– Его памятник есть в Чистилище? – растерянно спросила она.
– Не знаю. Скорее, нет. Наш гений боится таких людей. Эзоп считает: «В мире царит зло. И дурной человек будет творить зло, несмотря ни на что». Остановить может только нож в сердце. Но велико ли, мало ли зло, его не надо делать, Настенька! Ни в коем случае! Зло порождает зло. А если тебе не спастись от смерти и кто-то посчитал тебя причиной зла во всём мире, то умри по крайней мере со славой. – Сволочкова вдруг спрыгнула с войлочной постели и стала подпрыгивать, как гуттаперчевый мальчик, в своём изумительном канкане.
– Два яйца! Три яйца!
Все они у подлеца!
Если хочешь обкатать,
Позови родную мать
Или побирушку,
Бабушку-игрушку.
Два яйца! Три яйца!
У глазуньи нет лица.
Истины, морали —
В лузу все упали.
Значит, будет бизнес наш,
Раздевайся, ловелас.
Каждое твоё яйцо,
Как Колбасово лицо.
– Подумать только, Колбасов, такой краснощёкий, упакованный мужик с миллионными доходами, с дорогой охраной, а яйца – тю-тю…
– А Писюкастый?! Ты думаешь, он брутальный вундеркинд с хорошо подвешенным языком, с изумрудным крестом на шее, мастер присказок и поговорок… «Не мондей, когда мондуешь». Или: «Где же ваши цыпочки? Кто их съел?»
– А что?! Очень симпатичный мужчина. Продюсер роскошного кордебалета…
– Тоже с одним яйцом! Ха, ха, ха…
Два яйца! Три яйца!
У глазуньи нет лица.
Истины, морали —
В лузу все упали.
Два яйца! Три яйца!
Все они у подлеца.
Она высоко подпрыгивала, словно прогоняя из оболочки душу, раздирающее жуткое настроение.
– Как тебе не стыдно, Анюта?
– Разберись, не торопись. Это яйцо я не просила. Он сам припёрся в гримёрку и, бледный, как куропатка, положил подарок на стол и сказал: «Считайте за счастье – свободу, а за свободу – мужество. Я упрекаю не тех, кто стремится к господству, а тех, кто слишком поспешно готов этому подчиниться. Ведь человек по своей натуре всегда желает властвовать над теми, кто ему покоряется. „Служенье муз не терпит суеты. Прекрасное должно быть величаво”». – Я открыла красную коробочку, а там записка: «Христа ради, примите редкий подарок от Ромео Писюкастого… Он принесёт вам успех». И рядом – хорошо отглянцованный розовый шарик. Я взяла его в руки и сразу почувствовала, что это редкое по всем качествам мужское яйцо для бильярдного стола.
– И что ты с ним сделала?
– Отыскала в Тегеране такой же клуб и выиграла, используя брендовый шарик, тысячу риалов.
– Ну, ты не женщина! Ты – состоявшийся мужчина… Поздравляю…
– Учись, пока там, наверху, воюют…
Два яйца! Три яйца!
У глазуньи нет лица.
Истины, морали —
В лузу все упали!
Сволочкова высоко подпрыгивала на своей войлочной постели и поднимала руки вверх, боясь головой стукнуть о потолок.
– Пиши заявление в наш клуб. Но к нам надо прийти с яйцом: бесподобным, идеально круглым, хорошо отглянцованным. Ищи тяжёлое, крутое… С такой внешностью, как у тебя, красотка, можно отличиться. Не только круглое яйцо найти правильной формы, но и мясистое. С кофе из Аргентины, с сёмгой с Аляски, с «баунти» из Москвы. Я помогу его забальзамировать, отглянцевать, заламинировать.
Два яйца! Три яйца!
У глазуньи нет лица.
Истины, морали —
В лузу все упали!
Начало двадцать первого века – безумная игра, и, прежде всего, в чекистской России, один клан с другим. Одна династия с другой. Один род с другим. И нет над ними управы, нет проклятия, нет нравственного тормоза со стороны бессребренников. Клан так устроен, что любая истина в руках этого клана. Где же она – настоящая истина? Неужели её нет?
Неужели род людской – это ошибка? Неужели без него Вселенная была бы намного прекраснее?
– Эй, Коротышка! – Сволочкова в одной ночной рубашке подбежала к окну. – Открывай двери! Иди к нам! Мы соскучились без красивых крутых яиц! Иди, пока никого нет, а Порфирию Колбасову вживляют трансплантаты. Иди, иди! Стреляешь ты неплохо, посмотрим, как в постели «стреляешь»… Пощупаем твои сумасшедшие «барсики». Может, они люкс! Может, в них истина! Наш клуб нуждается в редких, крепких, молодых! Может, в них будущее нашего подземелья? Наш гений-хозяин неподвластен времени. А яйца зависят от времени и перестройки. Чем накатистее, чем круче они, тем роскошнее, слаще будет наша жизнь. Ты слышишь меня?!
– Анюта, он не слышит. Открой форточку и повтори ещё раз.
Сволочкова открыла форточку и повторила своё отчаянное приглашение.
Охранник засуетился. Посмотрел по сторонам, потом на часы, присвистнул.
– Только на пять минут! – весело сказал он и ещё раз огляделся. – Я, примадонна, тоже хочу Вас. Только недолго.
– А это уж как получится, – также весело ответила Сволочкова.
Двери мраморного дома и квартиры открывались внутрь. И как только Коротышка распахнул железную дверь, сделал первый шаг, сокрушительный удар чугунной сковородкой с Череповецкого завода оглушил его сверху. Он даже крикнуть не успел, даже нажать радиокнопку. Сволочкова была в истерике, ненависти, отчаянье. Единственная череповецкая сковородка сделала своё дело: Коротышка рухнул на дубовый пол, словно сражённый молнией.
– Настя, бежим! – сразу выкрикнула Анюта.
– Куда?
– Куда глаза глядят…
– Но тебе надо одеться…
– Не надо. Я уверена, что за нашей охраной следят, а за той охраной, которая наблюдает за нашей, тоже слежка… и так по цепочке до самого Колбасова. Бежим!
– Тебе не холодно?
– Жарко!
Они выскочили из мраморного дома как ошпаренные, и в ушах Насти Онежской всё время звучала рэповая, речитативная песня Анны Сволочковой:
Два яйца! Три яйца!
У глазуньи нет лица.
Истины, морали —
В лузу все упали!
– Куда бежим? – на ходу спросила Настя.
– К моему любимому! К мордочке моей ненаглядной, солнышку моему, оазису счастья, вдохновения…
– К кому? – опять спросила Настя. – У тебя таких мордочек – тучи…
– В рай!
– Неужели он есть в нашем подземелье?
– Есть. Конечно, есть! Он ждёт нас с пирожным, с дорогим вином, с морошкой, с малиной…
– Кто?
– Мардахай Абрамович. Новоиспечённое явление Христа народу! С новым оборотом молитв и заповедей и с огромным гаремом наложниц.
В сумерках уходящих суток, искусственного света ночная рубашка Сволочковой зацепилась за фонарный столб с надписью: «Внимание – последний день весеннего токовища!» Рубашка треснула, её клочки остались на фонарном столбе, а рубашка на теле теперь напоминала олимпийскую майку.
– Не отставай, Настя! Ещё одно роковое мгновение – и нас опять посадят.
Они бежали напрямик через театральную хрустальную площадь, вымощенную разноцветным горным хрусталём, мимо малахитового памятника Лере Куропаткиной, мимо афиш пучеглазой Сары Воробей, бабкоподобной Аллы Борзе, глупо сексуальной Надежды Деткиной, вечно подростковой, всегда наполненной оргазмом Лайки Вайкули, примадонны Аллы Богачёвой. В подземелье всегда было темно. Лишь в дневное время фонарей горело больше, чем ночью. Афиши знаковых прим неторопливо загорались в свете искусственного огня подземельных кварталов.
– Может, в твой родной театр забежим? – сказала вдруг Настя, пыхтя и тяжело отдуваясь, всё время оглядываясь назад. – Я не тренирована… так быстро не бегаю! Девочки наверняка поздравят тебя с очередной победой!
– Победа со слезами! Для моего любимого – нож в сердце. Ведь я сама позволила разнежить свои мышцы секса, расслабилась в эйфории счастья. Мне стало необыкновенно хорошо. Так сладко, что я не выдержала такой радости, почти в какой-то нечеловеческой неге оказалась. Как будто я одна выпила бутылку шампанского, разбавленного карельским бальзамом. – Анюта вдруг остановилась, опять заплакала и с каким-то невыносимым разочарованием, перемешанным с неожиданной болью в сердце, посмотрела на оперный театр. – Может, это игра давно бурливших чувств?! Может, во мне проснулась нежная истома моих невостребованных желаний?! Я не поняла, что послужило толчком этой непонятной бессознательной энергии… Себя не помня, прижалась к его разбухшим яичкам, нет, не к яичкам, а разрумяненным мужским яйцам, которые как мне показалось, могут изменить мою бурную жизнь, мою страшную неопределённость в судьбе, и попросила своего принца подарить мне всего одно яйцо, – отдышавшись от бега, она вдруг замолчала, задумалась, потом неожиданно продолжила: – О н сначала не понял. – Анюта глянула, не бежит ли кто следом. Но фонари в подземелье уже не горели. На дворе стояла жуткая ночь.