Дело в мужской интерпретации Библии, продолжает Саломея, демонстративно игнорируя Нейтье, и в том, как ее «спускают» нам.
Оуна формулирует простой тезис: Да, неумение читать и писать ставит нас в очень невыгодное положение при любом обсуждении Библии.
Агата бьет ладонью по фанере. Все это интересно, говорит она, но Мариша права. Время уходит. Мы можем договориться, что не будем чувствовать себя виноватыми?…
Как же нам контролировать свои чувства? – перебивает Мариша.
Агата продолжает:…В неповиновении мужьям, если уйдем из Молочны, поскольку не можем быть полностью уверены в том, что не повинуемся? Или даже что такое явление, как неповиновение, вообще существует?
О, существует, говорит Мариша.
Да, говорит Саломея, как слово, как понятие и как действие. Но это некорректное слово для обозначения нашего ухода из Молочны.
Возможно, одно из слов, говорит Мариша, которыми можно обозначить наш уход.
Верно, говорит Саломея, одно из многих. Но им воспользуются мужчины Молочны, не Бог.
Воистину, говорит Мейал. Бог может назвать его иначе, наш уход.
А как, по-твоему, назвал бы наш уход Бог? – спрашивает Оуна.
Время любить, время миру, говорит Мейал.
Вот! – восклицает Оуна и радостно хлопает в ладоши.
Саломея улыбается.
Мейал сияет. Агата раскачивается – влево, затем вправо.
(Мне приходит в голову поразительная мысль: возможно, женщины Молочны впервые толкуют для себя слово Божье.)
На нас навалится тоска, на нас навалится грусть, неуверенность, печаль, но не чувство вины, говорит Агата.
Мариша уточняет: Мы можем почувствовать себя виноватыми, но на самом деле будем знать, что не виноваты.
Женщины энергично кивают.
Мейал говорит: Мы можем почувствовать желание убить, но знаем, что мы не убийцы.
Оуна говорит: Мы можем почувствовать желание отомстить, но будем знать, что мы не еноты.
Саломея смеется. Мы можем чувствовать, что все пропало, говорит она, но будем знать, что мы не пропащие.
Говори за себя, огрызается Мейал.
Я всегда говорю за себя, отвечает Саломея. И тебе советую.
Мейал передразнивает Саломею, повторяя ее слова властным голосом, похожим на кваканье лягушки.
И последнее, прежде чем мы двинемся дальше, говорит Грета. Вопрос о перевоспитании наших мальчиков и мужчин. Разве нам не хотелось бы и этого?
Не «хотелось», говорит Саломея, не вполне. (При уточнении Саломеи девочки опять делают вид, будто стреляются.) Перевоспитание мальчиков и мужчин – наш долг, если мы соблюдаем важнейший для нашей веры принцип миролюбия и бесконфликтности. От него нельзя отступать, если мы хотим познать вечный мир на небесах!
Да, говорит Грета (страшно устало).
И если хотим защитить своих детей, говорит Оуна.
Да, тоже, говорит Грета и добавляет: Значит, это должно войти в наш план?
В манифест, говорит Нейтье.
Аутье хихикает.
Да, говорит Грета. В манифест.
Нейтье и Аутье хохочут. Похоже, слово «манифест» кажется им невыносимо смешным.
Саломея говорит: Перевоспитание будет органичным (Твою мать, «органично», говорит Мейал), если мы привьем нашим детям мужского пола дух сострадания и уважения.
Саломея бросает скрученный лоскут в Мейал, та цигаркой прожигает в нем дыру и смотрит сквозь нее на Саломею темным глазом.
Саломея смеется и говорит Мейал: Приложи к одеялу. Добавит оригинальности.
Ты хочешь сказать, к воображаемому одеялу, говорит Мейал.
Но как быть с оставшимися мальчиками? – спрашивает Грета.
Саломея резко серьезнеет и, подняв руку, просит внести ясность. Мы уже определили предельный возраст мальчиков, которые смогут уйти с нами? – спрашивает она.
Женщины какое-то время молчат. Затем Агата говорит, она подумала и хотела бы внести предложение. Вопрос о мальчиках и мужчинах сложный, говорит она. Мы любим своих сыновей и, с некоторыми справедливыми оговорками, своих мужей, хотя бы потому, что нас так научили.
Ты путаешь любовь с покорностью, говорит Мариша.
Возможно, в твоем случае и так, Мариша, но это не обязательно относится ко всем женщинам общины, говорит Агата. Так или иначе мы должны любить или проявлять любовь к людям. Известнейшее слово Божье (приблизительно так его толкуют мужчины): любить друг друга так, как Бог любит нас, и любить ближнего так, как, мы надеемся, он любит нас.
(Я слышу, как Саломея глубоко вздыхает.)
Аутье и Нейтье опять кладут головы на стол. Нейтье предлагает Аутье кусок колбасы, который жует с начала собрания.
Аутье хмурится, закрывает глаза.
Нейтье осторожно прикасается к щеке Аутье, к синяку, оставленному отцом.
Агата предлагает: Все мальчики в возрасте до пятнадцати лет должны уйти с женщинами.
Уйти куда? – спрашивает Мариша.
Мариша, говорит Грета, ты же понимаешь, мы не знаем точно, куда идем.
Мейал добавляет: Да и откуда нам знать? Мы никогда не покидали пределов Молочны, у нас нет карты, а даже если бы была, мы не смогли бы ее прочитать.
Саломея спрашивает: А почему «должны»? Мы заставляем их уйти с нами?
Агата продолжает, ничуть не смутившись. Пятнадцать – возраст крещения; крещеные мальчики, являющиеся с этих пор полноправными членами церкви, считаются мужчинами и поэтому сейчас находятся в городе вместе со старшими. Мальчики младше пятнадцати, а также Корнелиус и Грант, здесь, в колонии. Они как дети, поскольку требуют особого попечения. Конечно, они должны уйти с нами. Мы решили, наш долг, инстинкт и желание – защитить наших детей. Не только дочерей.
Женщины говорят одновременно, и я опять не могу разобрать отдельные голоса.
Пожалуйста, говорит Агата, по одной.
А что мы будем делать, если мальчики не захотят уходить, откажутся? – спрашивает Мариша. – Мы не можем нести четырнадцатилетних подростков на спине.
Верно, говорит Агата. Мы не можем заставить их уйти с нами, но мы объясним все, что обсуждали здесь, на сеновале, почему, как мы считаем, им лучше уйти с нами. Мы постараемся воздействовать на наших сыновей.
Аутье и Нейтье подняли головы со стола.
Нейтье говорит: Мальчики могут прочитать карту.
Если бы она у нас была, говорит Аутье.
Я поднимаю руку.
Аутье улыбается: Да, господин Эпп?
Я сообщаю женщинам, что разыскиваю карту мира, которая, насколько мне известно, имеется в Хортице.
Женщины смеются. (Я не понимаю почему.)
Оуна возвращается к словам матери. Женщины Молочны, решившие попытаться воздействовать на своих сыновей, – действительно революция, говорит она.
Нет, возражает Агата. Инстинкт. Мы их матери. Они наши дети. Мы сообща и в согласии с принципами нашей веры и определением любви и мира, по крайней мере в нашем понимании, а также с условиями достижения вечной жизни на небесах решили, что для них лучше, и будем действовать соответственно. Наши животные инстинкты объединили силы с разумом, достаточно долго таившимся и томившимся в тени, и с душами, где явлен Бог. При чем тут революция? (Агате очень трудно дышать.)
А мальчикам, которые откажутся уйти с нами, будет разрешено остаться в колонии? – спрашивает Мариша.
Конечно, говорит Агата, мы поручим их заботам женщин, решивших не делать ничего, и отцам. Те скоро должны вернуться, видимо, завтра.
Как грустно, говорит Мейал.
Да, говорит Агата, очень грустно. Но от грусти не уйти. И мы ее вынесем.
Саломея, спрашивает Мариша, а что твой Аарон? Он уйдет?
Саломея, не отвечая на вопрос, спрашивает Агату: А мы позовем оставшихся мужчин и мальчиков присоединиться к нам позже, когда устроим новую общину?
Не знаю, отвечает Агата. Как нам известно, юноши Молочны часто женятся в шестнадцать лет, и оставшиеся мальчики, вероятно, женятся на девушках из Хортицы или откуда-нибудь еще дальше, например из Хьякеке. (Примечание переводчика: название колонии севернее Хортицы на нашем языке означает «Вот, смотри», предполагается ответ на вопрос: вы где?) Возможно, им потом не захочется срываться.
Но если они все-таки захотят к нам присоединиться, спрашивает Мейал, то смогут?
Агата молчит, быстро моргает и поднимает взгляд на стропила.
Наверное, смогут, если подпишут наш манифест и примут его положения, говорит Оуна.
Саломея говорит, что боится, как бы мужчины не изменили и постепенно не исказили смысл манифеста. Они могут подписать его только для воссоединения с женщинами, но потом не станут соблюдать условия.
Мейал соглашается. И тогда мы вернемся к тому, с чего начинали, говорит она.
Слушайте, мы отправляемся в путь, говорит Агата. Затеваем перемены, которые в последние два дня определили как Божью волю, свидетельство нашей веры, наши обязанности и природные инстинкты матерей и человеческих существ, имеющих душу. Мы должны верить в это.
Грета разъясняет: Мы не знаем всего, что произойдет. Надо подождать и посмотреть. Пока мы составили план.
Ко мне поворачивается Оуна. Август, как ты думаешь, художник Микеланджело знал, какой будет картина, до того, как начал?
Не знаю, отвечаю я.
Вряд ли, говорит Мариша.
Или взять фотографию, говорит Оуна. Знает ли человек, делающий фотографию, какой она будет, когда фотографирует?
Фотограф, говорю я, возможно, лучше представляет, какой будет работа, чем художник Микеланджело – конечный результат своего труда.
Оуна просит меня разъяснить. Мы, женщины, художники, говорит она.
Мариша фыркает. Художники по части тревог.
Оуна улыбается мне. Я улыбаюсь Оуне.
Агата берет руку Оуны, которая берет руку Саломеи, которая берет руку Мейал, которая берет руку Нейтье, которая берет руку Аутье, которая берет руку Мариши, которая берет руку Греты, которая берет руку Агаты.
Женщины смотрят на меня.
Агата отпускает руку Греты и берет мою руку, я откладываю ручку и, стараясь не давить на выступающие костяшки, беру руку Греты.
Мы запеваем. Агата начинает, и все подхватывают: старшие с удовольствием, младшие нехотя, еле-еле, средние покорно, хотя и прекрасно.