– И к какому же выводу вы пришли?
– Однозначно: преступники получали нужную информацию.
– От кого?
– Вот мы и думаем…
– Долго думают, – хихикнув, шепнул мне Алешка.
– …Вот мы и думаем. А тут позвонил в отделение директор нашей школы, уважаемый и заслуживающий доверия человек. Он сообщил нам, что, скорее всего, эта информация получена из… классных журналов. Правда, он категорически отказался сообщить, откуда у него эти сведения и кого он подозревает.
Это делает честь нашему директору – однозначно!
– Дальше, – в папином голосе что-то такое нам послышалось. Нежелательное.
Участковый тяжело вздохнул и продолжил:
– В одной из квартир владелица обнаружила совершенно непонятным образом попавшего туда… полковника милиции. В виде… манекена.
– Так! – Папин голос обрел хорошо знакомую нам жесткость.
– Прибывший по вызову гражданки наряд милиции застал возле этой квартиры… несколько детей.
– Ну и?..
– Двое из них – ваши, товарищ полковник, – чуть слышно закончил участковый. Ему было очень неловко.
– Все? – В папиной интонации мы с облегчением уловили чуть заметную усмешку. – В дополнение: дважды на месте преступления я сам их обнаружил. Причем их объяснения не выдерживают критики, товарищ полковник. Когда я задал им вопрос: что вы здесь делаете, они ответили знаете что? – Участковый перевел дыхание. – Они, оказывается, относили белье, полученное в прачечной, на помойку. Представляете? Белье после стирки – на помойку! Да еще за два квартала от дома!
– А что? – не удивился папа. – Они могут. Они и не такое могут. Но я выясню эти подозрительные детали, не беспокойтесь.
Мы – две «подозрительные детали» – опять переглянулись и поняли друг друга без слов: бандитов нужно немедленно задержать и сдать в милицию. Иначе как бы нам самим туда не загреметь.
И мы, не дожидаясь законных репрессий со стороны родного полковника, помчались к Милке.
По дороге, не сговариваясь, мы забежали к разгневанной Анне Степановне.
Я позвонил в дверь, и на пороге возникла величественная дама невысокого роста.
– Чем обязана? – строго спросила она.
– Мы извиниться пришли, – жалобно (очень артистично) пролепетал Алешка и стал чертить носком сапога по полу. Опустив голову.
– Ну? – Анна Степановна одновременно обеспокоилась и обрадовалась. Ей, наверное, очень нравилось, когда перед ней извинялись. Неизвестно за что. Наверное, перед ней весь мир был в чем-нибудь виноват.
– Это мы вам вчера звонили, – еще жалобнее пролепетал мой брат. – Про вашего Гришу. – И Лешка предусмотрительно уточнил, указывая на меня: – Вот он…
– Мы озорничали, – «признался» я.
– Это не озорство, – подняла палец Анна Степановна. – Это – хулиганство. И я его просто так не оставлю. Не надейтесь!
А мы и не надеялись. Мы сразу поняли, что таким, как эта маленькая, но массивная тетя, чистосердечного раскаяния мало. Ей нужно еще и наказать чистосердечно раскаявшихся.
– Мы больше не будем, – заученно и равнодушно пообещал Алешка. – Не надейтесь.
И мы, выполнив свой долг, побежали к Милке.
Надо сказать, что в этот раз она гораздо быстрее поняла, что нужно сделать, и отнеслась к нашей идее с гораздо большим доверием. Даже с восторгом…
Через минуту мы уже шагали по направлению к Ведьминому углу. Обсуждая на ходу детали предстоящей операции.
– Я вот так вот на него взгляну! – хвалилась Милка. – И все! Отпад! Завертится как миленький!
– Не надо, чтобы вертелся, – уточнил я. – Надо, чтобы он заснул. Как в тот раз.
– Заснет! – злорадно воскликнула Милка. – Как миленький! Три года будет спать, жулик! Как спящая красавица.
– Не надо три года, – испугался Алешка. – Три минуты надо.
– Всего-то? – огорчилась Милка. – Стоило меня из-за такой ерунды…
– Все, – пресек я ее выступления. – Пришли.
Возле подъезда стояла знакомая «Газель». Очень кстати. Мы обошли ее кругом и одобрили мощный запор на задней дверце. И вошли в дом.
Мы с Алешкой на всякий случай остались в приемной, где не работал телевизор, но шустро бегали по его экрану рыжие таракашки, а Милка, стукнув в дверь, вошла в кабинет.
– Здравствуйте, – сказала она. – Вы в тот раз меня не очень закодировали. Давайте попробуем… – Дальше мы почти ничего не разобрали, потому что она закрыла за собой дверь.
Но мы тут же прижались к ней (к двери) ушами. И услышали журчащий, такой баюкающий Милкин голос:
– Какой вы симпатичный, доктор… У вас такие красивые глаза… Они такие сонные… Такие мутные… Вам так хочется спать… Спать… Спать… Спать… Вам тепло, уютно… Как младенцу в коляске…
Тут мы услышали, как в кабинете что-то два раза упало. Один раз мягко, а другой – со стуком.
– Прошу! – Милка распахнула дверь. – Готово!
Мы вошли. Картина была знакома. Упавший стул (со стуком). Упавший на пол (мягко) гипнотизер с бандитским уклоном. На этот раз он устроился спать поудобнее, даже сложил ладошки под щекой. И посапывал, как младенец в коляске. Будто сосочку сосал.
– Готов! – повторила гордая Милка. – Диктуйте.
И я, наклонившись к поверженному гипнотизеру, стал ровным и монотонным голосом внушать ему, что он должен сделать, когда проснется. Я старался говорить точно так же, как и он своим пациентам – строго, повелительно, разборчиво и четко. Что я ему «надиктовал», станет ясно чуть позже.
– Все, – шепнул Алешка, когда я закончил «кодирование». – Буди.
– Наелся! – крикнул я Орлянскому в самое ухо.
Он вздрогнул, открыл глаза. Встал. Поморгал глазами и сказал:
– Ага! – и удивленно, каким-то пустым взглядом посмотрел на нас. Мол, что вам тут надо?
Мы ему помогли.
– Нам бы по физике гипноз получить, – залебезил я. – Контрольная завтра… – Некогда, – отрезал гипнотизер. – Смываться надо. В другой раз. Менты на хвосте.
И он схватил телефонную трубку. Набрал номер.
– Стас? На нас менты вышли! Звони всем! Пусть забирают все барахло и бабки. И – ко мне. Тачка у подъезда. Рванем на дачу. Отсидимся. Все понял? Действуй.
Мы вышли и тихо прикрыли за собой дверь.
У подъезда, напротив «Газели», на газоне, стояла полуразрушенная стенка снежной крепости. Мы укрылись за ней и стали ждать.
Получится или нет?
Не успели мы замерзнуть, как поняли – получилось!
Первым примчался громила Стас с двумя большими сумками и с одной маленькой. В большой, наверное, были краденые видаки и маги, а в маленькой – рубли и баксы. За ним прибежал Жучков, тоже с сумками; через ручки одной из них была перекинута меховая шуба типа «соболиное манто». Потом прискакал Чебурашка в кепке, с двумя чемоданами. А Фига пришел налегке; он, видно, не очень важный в этой компании был.
Тут выбежал из подъезда и сам господин Орлянский. Тоже с вещами. Жулики быстро распахнули заднюю дверцу фургона, покидали туда вещи и забрались сами.
Вид у них был испуганный и растерянный. Но жалости мы не испытывали. Только вполне простительное злорадство.
– Я вас запру, – сказал гипнотизер, – будто ценный груз. У меня для гибэдэдэ путевка есть. В ней написано, что я везу бараньи шкуры.
– Бараньи головы! – хихикнул чуть слышно Алешка.
Орлянский захлопнул дверцы и запер их. Сел за руль и повез свои бараньи головы прямо в ближайшее отделение милиции. Как и было ему предписано внушением под Милкиным гипнозом.
Глава XIXПОСЛЕДНИЕ РАЗБОРКИ
Отделение милиции в нашем родном микрорайоне. Где все рядом, все под рукой. Бассейн, колдуны и маги, жулики и милиционеры.
К воротам, у которых стоит замерзший сержант с автоматом, подъезжает фургончик «Газель». Водитель высовывает рыжеватую голову в окошко:
– Отворяй, служивый! Обед привез.
Ворота распахиваются. Водитель вылезает из кабины.
– Принимай, сержант. Доставил в целости и сохранности. Всю организованную преступную группу, которая совершала дерзкие квартирные кражи. А на меня прошу оформить явку с повинной.
Сержант балдеет.
Когда мы вернулись домой с сознанием выполненного долга, папа уже почти все знал. Во-первых, ему позвонил счастливый участковый, уверенный в том, что преступники шибко его испугались и предпочли сдаться без боя.
А во-вторых, мама обнаружила нашу «подслушку», которую мы впопыхах забыли отключить. Она вошла в нашу комнату и услышала папин голос – он разговаривал с кем-то по телефону. Голос приглушенно доносился из-под Алешкиной тахты.
Мама сначала ужасно испугалась. Ну еще бы! Полковник милиции, ее родной муж, разговаривает по телефону под тахтой! А потом, обнаружив «подслушку», ужасно рассердилась. Папа тоже.
А когда мы ему все рассказали, он рассердился еще больше. И стал нас отчитывать.
Но Алешка живо его переговорил. Он напомнил папе о всеобщем гражданском долге и намекнул, что если бы все граждане, как мы… А не так, как некоторые сержанты Козловы…
Ну тут уж папин гнев вошел в должное русло!..
Закончив свою яростную речь, папа позвонил в наше отделение милиции и речь свою продолжил. Правда, без особых эмоций – как-то сухо и деловито, как настоящий полковник. Навел, словом, порядок. А потом он безжалостно выдал нас нашему подполковнику – директору школы. Тот, как нам стало известно, пообещал принять к нам самые строгие воспитательные меры, но тем не менее не смог скрыть некоторого в наш адрес одобрения. Тоже настоящий подполковник.
На следующий день мы шли с Алешкой в школу. За дневниками.
По дороге мы завернули к отделению милиции – полюбоваться на бравого рядового Козлова, который опять стоял у ворот.
– Как ваш папа генерал? – не удержался Алешка. – Здоров ли?
Бывший сержант вздрогнул.
– Хорошо еще, не уволили, – вздохнул он.
Но Алешке этого было мало.
– Поделом досталось? – спросил он.
– Поделом, – опять вздохнул рядовой Козлов. – Но чересчур. Уж больно вы круто… Замолвили бы словечко, а?
– Ладно, – великодушно пообещал Алешка. – Посмотрим, как вы служить будете.