Придерживая ручкою повязанную грязным платком щеку, шпик присел на золоченый тонконогий стул, ближний от двери в прихожую.
Наступило молчание. Все, казалось, погружены были в чтение, кроме Козубы, развалившегося на диванчике и смотревшего без стеснения на шпика: "Вот нахал выискался! Что б такое с ним учинить?"
Об этом же думал и Бауман. Он как будто очень внимательно читал объявления на первой странице "Русского слова".
Объявлениями действительно можно было увлечься. Они касались самых важных, жизненных дел.
"Сваха нужна для интеллигентного господина. Предложения письменно, в Главный почтамт, предъявителю сторублевого кредитного билета за № 146 588".
"Требуется врач-ХРИСТИАНИН в Конотопское коммерческое училище".
"Христианин" напечатано аршинными буквами: знает свое дело метранпаж!
А ниже, в рамочке:
Грудные панцыри, обеспечивающие возможно большую безопасность против пуль и колотых ран. доставленные уже многим высокопоставленным лицам…"
Так — точно — напечатано: "многим высокопоставленным лицам…"
"…приготовляет Н. Рейсер, б. директор школы ткачей в Аахене…"
Но, читая поучительные объявления эти, Бауман следил за шпиком. Шпик чувствовал на себе его взгляд; он не выдержал, заерзал на стуле и охнул. Бауман тотчас поднял глаза от газеты:
— Очень болит?
Голос был участливый и спокойный. Шпик ответил стоном:
— не сказать… Третью ночь не сплю… С ума сойти!
Бауман окликнул через комнату Григория Васильевича, сидевшего у самой двери докторского кабинет (за дверью жужжало колесо бормашины: доктор изображал, очевидно, что у него пациент):
— Простите, милостивый государь… Ваша первая очередь? Может быть, вы не откажетесь уступить? Вот господин, который ужасно страдает…
Григорий Васильевич отозвался, быть может, даже слишком быстро:
— Конечно, с удовольствием. Тем более, что у меня- три пломбы. Это займет много времени… Если остальные господа не возражают…
— Ради бога! — выкрикнул в совершенном ужасе шпик и даже приложил обе ладони просительно к мятой своей манишке: такой оборот его никак не устраивал. — Зачем вы будете себя утруждать?..
— По христианству, — отозвался не свойственным ему басом с дивана Козуба. — Отчего человеку не помочь?..
В прихожей стукнула дверь. Наверно, доктор проводил пациента. Так и есть. Дверь кабинета открылась: Фохт пригласил жестом очередного. Григорий Васильевич привстал. Он хотел сказать, но его опередил Бауман:
— Доктор, по общему согласию ожидающих мы уступили очередь вот… господину… — он указал на шпика, — поскольку ему, очевидно, нужна срочная помощь.
Он смотрел пристально на доктора-глаза в глаза; чуть заметно подморгнуло, знаком неуловимым, левое веко. Доктор кивнул. Около глаз заиграли лучики смешливых морщинок: он понял. И обратился к шпику:
— В таком случае, пожалуйте…
Шпик привстал и сел снова:
— Благодарствую… Я подожду… Я могу подождать, честное слово… Мне что-то легче.
— Пожалуйте! — строго сказал доктор и даже пристукнул ногой. — Вы задерживаете больных.
Медников учил хорошим манерам. Филер должен быть всегда, как жених. Шпик повел ладошками в стороны, точно готовясь пуститься в пляс, как, по словам Медникова, делают люди самого лучшего общества. Но французское слово, которое полагается в таких случаях говорить, вспомнить не мог: кушэ, тушэ, фушэ…
— Шэ… — пробормотал он и поплелся к двери.
Доктор пропустил его вперед и оглянулся. Козуба губами одними проговорил:
— Шпик.
А Бауман даже пальцем показал дополнительно, как именно выполняет свои обязанности эта профессия. Доктор усмехнулся, блеснул розоватой глянцевой лысиной и вышел следом за шпиком.
Густылев поднялся:
— Надо немедленно разойтись. Использовать время, пока доктор его задержит. Я надеюсь, что доктор догадается его задержать.
Козуба возразил:
— Ну это брось… Разойтись — наверняка явку провалить. Шубы он в прихожей, наверное, видал. Не может быть, чтобы не взял на примету. Такой шпик способный — скажи на милость! — под самый комитет подкатился. Выйдет от доктора: шуб, вместо семи, ни одной. Тут дурак — и тот поймет, в чем дело.
Студент поддержал Козубу:
— Верно. Надо переждать. Потом будем по одному расходиться, когда его доктор спровадит. А пока — продолжим.
Это была первая фраза, которую студент произнес. Бауман посмотрел на него и улыбнулся. И тотчас на лице студента зажглась ответная улыбка.
Филер, по знаку врача, вдвинулся в зубоврачебное кресло. Медников учил: никогда не теряться. И после первого перепуга, когда ему показалось, что все поняли, кто он, и вот-вот сгребут за ворот, — сейчас, с глазу на глаз с доктором, ему стало не только легко, но даже почти весело. В конце концов, может быть даже так и лучше. Сколько было — он сосчитал и лица запомнил: по карточкам, наверное, сможет опознать. И для доклада о том, что у зубного врача было тайное собрание, оснований достаточно; можно было дальше и не дожидаться.
Он повеселел и уже игриво посматривал, завалившись глубоко в мягкое, удобное кресло, на стеклянный шкаф с мудреными каким-то инструментами, на белые шершавые гипсовые слепки челюстей на столике вправо, у самой двери, на легкое и неподвижное колесо бормашины.
— Раскройте рот. Шире!
Шпик разинул — на повелительный докторский окрик-пасть. Блеснули два ряда белых, ровных, один к одному, зубов. Чем-чем, а зубами он похвастаться мог.
Доктор приподнял ребром ладони рефлектор: желтый луч, слепящий, ударил сквозь выпуклое стекло прямо в зрачки агенту. Агент дернул головой, закрыл сразу переставшие видеть глаза.
— Который болит?
Шпик наудачу ткнул пальцем в левый коренной, на верхней челюсти. Доктор постучал лопаточкой. Не только дупла, но даже ни малейшей трещины.
— Это?.. Один болит?..
В вопросе почудилась насмешка. Шпик поспешно отозвался, кривя разинутый рот:
— Никак нет… Рядом-тоже.
— От холодного болит? Или от горячего?
— И от холодного и от горячего… Вы мне, доктор, капельки пропишите или этим, как его… желтым помажьте.
Доктор, не отвечая, отошел к шкафчику, что-то выбрал, что-то погрел на горелке; шпик рассмотреть не мог: закрывала докторская спина. А потом доктор опять двинул рефлектор, опять-луч в глаза, ослепивший сразу и лишивший способности к рассуждению.
— Откройте рот!
— Госпо…
Левая рука врача с неожиданной для такого низенького и кругленького человека силой придавила голову шпика к кожаной подушке; холодная сталь, сдвинув десну, легла на зуб. Нажим, поворот, глухой взвизг… Вывороченный коренной лег на столик перед креслом, двумя корнями вперед. И тотчас, не давая ни секунды передышки, щипцы легли на соседний зуб, еще крепче сдавила рука виски шпика, судорожно вцепившегося в поручни кресла, зуб попался, очевидно, особо корнистый — жилы на лбу доктора напряглись; шпик глухо выл, в такт нажимам и поворотам. Он сообразил наконец, бросил поручни и схватил доктора за локоть. Но спасительное движение это пришлось на тот самый момент, когда доктор выдернул зуб.
— Полощите! — сказал он, тяжело переводя дух, и, вынув носовой платок, вытер себе шею и лысину. — Ну и… зубы у вас! Не в обиду будь сказано: как у лошади! А вы еще говорите «мазать»… Разве тут мазью что-нибудь сделать. Полощите!
Он отошел к умывальнику, нажал педаль; вода била фонтанчиком, голос журчал, как вода, явно издеваясь над охранником. Шпик скулил тихо, набирая в рот теплую, мятой пахнущую воду. Два зуба, темнея окровавленными корнями, дразнили его, лежа на пододвинутой под самый нос стеклянной толстой доске.
— Полощите!
Доктор затягивал время, чтобы дать комитетским сделать, что нужно. Что именно — он не знал сам. Он не знал даже, правильно ли сделал, что вырвал два здоровых зуба этому агенту. Когда он рвал, у него не было сомнений и колебаний: проучить этого каналью как следует! Подумалось даже, что тот ясноглазый новичок именно на это намекнул своим подмигиванием. Было весело и злорадно. А сейчас осозналось, что эта со шпиком сыгранная жестокая шутка может перевернуть ему всю налаженную и сытую жизнь… И он, известный, прекрасно зарабатывавший дантист, может оказаться в какой-нибудь Чухломе или Сольвычегодске, в какой-нибудь дыре, куда высылает одним взмахом пера всесильное в Российской империи охранное…
На сердце заныло. Он почувствовал раскаяние. Сначала — в необдуманном своем поступке: минутою позже он раскаивался уже и в том, что вообще связался с подпольем. Правда, он согласился предоставить квартиру для явок потому только, что Григорий Васильевич — давний его пациент, уважаемый присяжный поверенный-заверил: социал-демократы признают только легальные методы борьбы: они сами считают подполье не отвечающим существу партии, вредным; и, конечно, ни о каких там восстаниях или, еще того хуже, бомбах речи у них не может быть. Он принес даже, в убеждение, книжки, которых доктор, конечно, читать не стал, но, полистав странички, понял, что это действительно легальные и смирные люди, мудреным, специальным языком говорящие о вещах, в которых ничего, собственно, угрожающего "основам государства и общества" нет.
Он поверил, разрешил собираться раз в неделю… и вот сам ведь сделал непростительную оплошность. Пошел на акт, не только нарушающий врачебную этику, но угрожающий ему самыми потрясающими последствиями.
Доктор оглянулся на шпика. Тот тоже затягивал время. Теперь уже все равно. Ему незачем было торопиться уходить. В кабинете было тепло; мягкая, душистая вода приятно согревала кровоточащие, израненные докторскими беспощадными щипцами десны; голова еще кружилась чуть-чуть от пережитой боли.
Раскаяние доктора дошло до высшей точки. Он с досадой бросил полотенце, которым вытирал так тщательно, палец за пальцем, руки, отмытые от крови агента охранного отделения. Задерживая агента, помогая тем самым комитетским, он еще больше связывал себя с нелегальным сообществом, разрыв с которым бесповоротно принят был уже им в сознании. Надо было кончать.