Эйнсона затрясло. Это подтвердило все его опасения о расстановке сил вокруг этой проблемы. Ничего не видя, он принял из рук Пазтора сигару и вобрал ее аромат всеми своими легкими. Постепенно сознание его прояснилось, и он сказал:
— Допустим, что все это так. Но решение министра должно же на чем-то основываться.
Директор выпил еще немного.
— Вчера я сделал для себя такой же вывод. Министр представил мне довод, который, хотим мы или нет, следует принимать.
— Что же это за довод?
— Война. Сидя здесь, мы чувствуем себя в безопасности и почти забываем об этой бесконечной отвратительной войне с Бразилией. Они захватили квадрат 503, и наши действительные потери, видимо, значительно превышают официально объявленные. Что сейчас больше всего интересует правительство в ВЗП — это их нечувствительность к боли. Власти хотят знать, циркулирует ли в артериях этих существ некая совершенная болеутоляющая субстанция, которая, безусловно, может иметь важное значение.
— Итак, следуя рассуждениям власть предержащих, мы должны разобрать эти создания по винтикам. Использовать их с максимальной пользой!
Эйнсон потер лоб. Война! Очередное безумие! Эта мысль никогда не приходила ему в голову.
— Я знал, что это случится! Я знал! Итак, они собираются вспороть живот нашим двум ВЗП. — Его голос походил на скрип двери.
— Они собираются сделать самые безопасные сечения: погрузить электроды в мозг для обнаружения реакции на боль, немножко перегрева здесь, переохлаждения там. Короче говоря, они попытаются выяснить, действительно ли ВЗП не чувствуют боли, и если это так, то обусловлено ли это генетически или присутствием неких антител. Я высказался против опытов, хотя с тем же успехом мог бы и промолчать. И растерян я не меньше тебя.
Эйнсон сжал кулаки и яростно потер ими около своего желудка.
— За всем этим стоит Латтимор. С первого взгляда я понял, что он мой враг! Тебе никогда не следовало позволять этого…
— Брюс, перестань дурить! Латтимор с этим никак не связан. Неужели ты не понимаешь, что это закон подлости: всегда, когда имеешь дело с чем-нибудь важным, случается чертовщина. Ультиматум предъявляет, как правило, тот, у кого власть, а не знания. Порой я думаю, что люди и впрямь сошли с ума.
— Они все спятили. Вообрази — не упрашивать меня на коленях полететь на «Ганзасе»! Я обнаружил этих существ, я знаю их! Я необходим «Ганзасу»! Михаил, ты должен сделать все, что в твоих силах, ради старого друга.
Пазтор мрачно покачал головой.
— Я ничего не могу сделать для тебя. Я уже объяснил, почему в настоящий момент не пользуюсь популярностью. Ты должен сам сделать все возможное, как и любой на твоем месте, только учти, что война продолжается.
— Теперь ты используешь тот же самый предлог! Люди всегда были против меня, всегда — мой отец, моя жена, мой сын, теперь ты. Я думал лучше о тебе, Михаил. Это публичное оскорбление, если я не буду на борту «Ганзаса», когда он войдет в вакуум, и тогда я не знаю, что сделаю, Михаил.
Михаил неуютно поежился, обхватив стакан виски, и уставился в пол.
— В действительности ты и не ожидал от меня ничего большего, Брюс. В глубине души ты понимаешь, что ни от кого нельзя никогда ожидать большего, чем получаешь.
— Разумеется, не стану ожидать на будущее. Ты ведь не удивляешься тому, что люди становятся все более и более ожесточенными. Мой Бог, ради чего же тогда стоит жить?
Он встал, стряхивая пепел с сигары в утилизатор:
— Не провожай меня.
Он вышел в состоянии, близком к стрессу, обогнал секретаршу, делавшую вид, будто происходящее совершенно ее не интересует. Конечно, его утешало, что он заставил этого маленького притворщика венгра почувствовать, как глубоко могут страдать некоторые люди, не позируя ни перед кем.
Постепенно он вернулся к своим прежним мыслям. Поисками новых планет, со всеми неизбежными восторгами и разочарованиями, занимаются не только для того, чтобы в один прекрасный день обнаружить такую цивилизацию, для любого самого чувствительного представителя которой жизнь не являлась бы тяжким бременем. Нет, здесь была и другая сторона медали!
Ты отправляешься в путешествие еще из-за того, что жизнь на Земле среди подобных тебе — настоящий ад.
Нельзя сказать, чтобы на космических кораблях все обстояло так уж замечательно — например, этот проклятый Баргероун, главный виновник случившегося, — но там каждый хотя бы знал свое место, свои обязанности, за невыполнение которых нес заслуженное наказание. Быть может, в этом заключается секрет особого духа, наполнявшего сердца всех великих исследователей!
Неведомые пространства не таят тех опасностей, которые подстерегают в кругу друзей и близких. Уж лучше зло неизвестное, чем хорошо знакомое!
Он приближался к дому с чувством злого удовлетворения. Ведь он всегда знал, что все обернется именно так!
Когда главный исследователь ушел, Михаил Пазтор допил стакан, поставил его на место и тяжелой походкой подошел к двери, открывавшейся в небольшую смежную комнату.
На закругленной ручке кресла сидел молодой человек, нервно пожевывая сигару. Он был стройным, с опрятной бородкой, которая делала его несколько старше своих восемнадцати лет. Его обычно выразительное лицо сейчас, когда он повернулся к Михаилу с немым вопросом, было тяжелым и мрачным.
— Твой отец ушел, Альмер, — сказал Михаил.
— Я узнал его голос — как всегда, слишком многозначительный.
Они вернулись в кабинет.
Альмер выбросил сигару в утилизатор, стоявший на столе, и спросил:
— Зачем он приходил? Что-нибудь насчет меня?
— Не совсем. Он хотел, чтобы я засадил его на борт «Ганзаса».
Глаза их встретились. Молодое угрюмое лицо просветлело; затем они оба рассмеялись.
— Что отец, что сын! Я надеюсь, ты не сказал ему, что я пришел с точно такой же просьбой?
— Нет, конечно. Он и так получил сегодня больше чем достаточно поводов для расстройства. — Говоря это, Михаил рылся в столе.
— А теперь не обижайся, если я тебя быстренько выпровожу, дружище. У меня много работы. Ты по-прежнему уверен, что хочешь вступить в исследовательский корпус?
— Ты же знаешь, дядя Михаил. Я чувствую, что не могу больше оставаться на Земле. Родители создали для меня такие условия, что во всяком случае в ближайшее время мне здесь делать нечего. Я хочу выбраться отсюда куда-нибудь далеко-далеко, в космос.
Михаил сочувственно кивнул. Ему часто приходилось выслушивать подобные признания, и никогда, никогда он не отговаривал человека лишь потому, что когда-то и сам испытывал подобное. Когда ты молод, еще не понимаешь, что душа твоя стремится не покинуть мир, в котором ты существуешь, а обрести бесчисленные новые миры, в самых отдаленных галактиках. Он выложил на стол какие-то документы.
— Здесь различные бумаги, которые тебе потребуются. Один мой друг, Брайан Латтимор, из Американской консультативной космической службы, все объяснил Дэвиду Песталоцци, который в этот раз займет место капитана на «Ганзасе». Поскольку твоего отца хорошо знают, тебе разумнее лететь под другим именем. Так что теперь ты — Самюэль Мелмос. Надеюсь, возражений не будет?
— С какой стати я стал бы возражать? Я очень благодарен тебе за все, а к своему собственному имени у меня нет особой привязанности.
Он с триумфом помахал над головой сжатыми кулаками.
Как легко испытывать восхищение, когда ты молод, подумал Михаил. И как сложно установиться настоящей дружбе между двумя поколениями — конечно, можно общаться, но это сродни тому, как два различных биологических вида подавали бы друг другу сигналы с противоположных краев пропасти.
— А что произошло с той девушкой, Альмер?
— Это! — На мгновение он опять стал угрюмым. — От нее мне были одни неприятности.
— Надеюсь, Альмер, ты простишь мое любопытство, но не она ли стала причиной того, что тебя выгнали из дома? Чем же вы таким занимались, что отец не смог тебя простить?
Альмер тревожно посмотрел на Михаила.
— Не бойся, ты можешь мне доверять, — с нетерпением сказал тот. — Я человек широких взглядов, человек от этого мира, в отличие от твоего отца.
Альмер улыбнулся:
— Как это забавно, я всегда думал, что вы с отцом имеете много общего: у вас есть опыт космических путешествий, и вы оба не признаете здоровую синтетическую пищу, все еще питаетесь всякими старомодными блюдами вроде — б-р-р! — мяса животных. Но если это тебе интересно, ночью перед последним полетом отец неожиданно зашел ко мне в комнату, когда я был в постели со своей девушкой. Когда он открыл дверь, я целовал ее между бедер. Увидев это, он чуть не вылез из кожи вон. Тебя это тоже шокирует?
Не глядя на него, Михаил покачал головой и сказал:
— Дорогой мой Альмер, меня шокирует, что ты не делаешь никакой разницы между мной и твоим отцом. Что касается питания: неужели ты не видишь, как с каждым поколением мы больше и больше удаляемся от природы? Это пристрастие к синтетическим блюдам — очередной пример отказа человека от его собственной природы. Мы состоим из духовного и животного начал, и отказываться от одной части своего существа — значит обеднить другую.
— На мой взгляд, пещерные люди использовали тот же аргумент при приготовлении своей пищи. Но мы живем во Вселенной Баззарда, и это обязывает нас мыслить соответствующим образом. Ты должен понимать, дядюшка, что мы зашли уже слишком далеко, чтобы продолжать споры о том, что «естественно», а что — нет.
— Неужели? Почему же тогда питание «кусочками животных» вызывает у тебя отвращение?
— Потому что это не наследственная предрасположенность… ну это просто отвратительно.
— Пожалуй, Альмер, тебе лучше сейчас идти. Я должен передать двух пришельцев вивисекторам. Желаю удачи.
— Не унывай, дядюшка, мы привезем тебе новых для твоих экспериментов!
И с этим легкомысленным выражением дружеских чувств, засунув документы в карман и помахав на прощание, Альмер Эйнсон скрылся.