— С удовольствием. — Кит попытался изобразить искреннее удовольствие. Они распрощались и направились к подъезду. Артур приехал с фабрики на автомобиле Кита, поскольку машиной Тимберлейнов воспользовалась Патриция. Когда Венис уселась рядом, Кит завел мотор и молча отъехал; не будучи особенно чувствительным, он все же держался с ней менее уверенно, зная, что она от него не в восторге.
Артур и Патриция также молчали; потом он проговорил:
— Ладно, давай найдем ребенка. Может, он в беседке. Почему ты оставила его без присмотра?
Патриция проигнорировала явный вызов — чем в очередной раз вызвала раздражение мужа — и, когда они направились вглубь сада, сменила тему.
— Прежние владельцы совсем запустили сад. Тут будет много работы, ты один не справишься; придется нанять садовника. Все эти кусты надо выкопать, оставить разве только те пионы.
— Мы еще не купили этот дом, — пробормотал Артур. Он не хотел разочаровывать Патрицию, но именно оттого его слова прозвучали чересчур мрачно. Она как будто не понимала, что их предприятие с каждым днем приближалось к краху.
Фирма Артура оказалась даже в более тяжелом положении, чем говорил он сам; и к его негодованию, из-за этого обстоятельства между ним и Пат вырастала непроницаемая стена. Он уже давно понял, что их брак не очень удачен и поначалу видел в финансовом кризисе чуть ли не благо. Казалось, трудности должны были сблизить супругов; ведь прежде Патриция сочувствовала бедам Артура. Однако теперь она как будто нарочно отказывалась его понимать.
Конечно, несчастья с детьми сильно потрясли ее, и все же она неплохо знала фабрику мягких игрушек. До того, как Артур женился на ней, Патриция работала там секретаршей: маленькое легкомысленное существо с изящной фигуркой и блестящими глазами. До сих пор Артур помнил, как удивился, когда она согласилась стать его женой. Он убеждал себя, что не похож на большинство людей: никогда не забывал ни хорошего, ни плохого.
Воспоминания о хорошем усугубляли его нынешние горести.
Тяжело ступая по траве, он покачал головой и повторил:
— Мы еще не купили этот дом.
Они подошли к беседке, и Артур открыл дверь. Беседка представляла собой небольшое простенькое строение с расписной доской над низким входом и одним окном, выходившим на реку. Внутри находились два складных садовых стула, гнилой парусиновый навес и пустая банка из-под олифы. Оглядев эти предметы с отвращением, Артур закрыл дверь, прислонился к ней и посмотрел на Патрицию.
Да, она по-прежнему выглядела привлекательной, даже после своей болезни, смерти Фрэнка и одиннадцати лет совместной жизни. Противоречивые чувства переполняли его, и ему теперь хотелось высказать все разом: что она слишком хороша для него, что он старался, как мог, что после взрыва тех проклятых бомб весь мир полетел к чертям и что он знает о ее симпатии к Киту и даже рад за нее — лишь бы она его не покинула.
— Надеюсь, Олджи не упал в реку, — пробормотала Патриция, опуская глаза под его взглядом. — Наверно, он ушел в дом. Пойдем посмотрим.
— Пат, дело не в ребенке. Послушай, мне очень жаль, что так все вышло, я имею в виду эти последние неприятности. Я очень люблю тебя, дорогая. Признаюсь, я немного скуповат, но сейчас такие времена…
Она уже не в первый раз слышала фразу: «Признаюсь, я немного скуповат» — как будто это признание означало какую-то перемену. Патриция перестала слушать, ей припомнилось позапрошлое Рождество, когда она уговорила мужа устроить вечеринку, пригласив друзей и знакомых. Затея оказалась неудачной. Артур почувствовал, что гостям скучно, к ужасу Патриции, достал колоду карт и с наигранным радушием обратился к компании, состоявшей в основном из его сотрудников и их жен: «Вижу, вечеринка у нас получается не очень веселая, может, хотите посмотреть кое-какие карточные фокусы?»
И теперь, стоя в саду прохладным вечером, она снова покраснела от стыда. Что может сравниться с тем позором, который испытываешь, когда все вокруг вежливо улыбаются! Артур воображал, будто достаточно назвать порок, и он сразу исчезнет.
— Ты слушаешь меня, Пат? — Он все еще стоял, прислонившись к двери беседки, словно не хотел кого-то оттуда выпускать. — В последнее время ты, кажется, перестала меня слушать. Но я люблю тебя, ты знаешь. Я хочу только сказать, что мы не можем купить «Майский ручей», по крайней мере, сейчас. Дела идут слишком плохо. Это было бы неразумно. Я виделся с управляющим, и он сказал, что это было бы неразумно. Видишь ли, мы превысили кредит. Он говорит: прежде чем начнется улучшение, будет еще хуже. Значительно хуже.
— Но ведь мы договаривались! Ты обещал!
— Управляющий разъяснил…
— К черту банковского менеджера! Что ты сделал, показал ему новый карточный фокус? Когда умер Фрэнк, ты обещал мне…
— Патти, дорогая, я знаю, что обещал, но я просто не могу. Мы же не дети. Ты понимаешь, у нас нет денег!
— А как же твои сбережения… — начала она и запнулась. Артур сделал движение к ней, но остановился, опасаясь, что его оттолкнут. Костюм у него был поношенный и мятый. На одутловатом лице появилось незнакомое Патриции выражение, и она испугалась.
— Ты хочешь сказать, мы банкроты? Он облизнул губы.
— Нет, конечно, до этого еще не дошло. Ты ведь знаешь, мы обратились в бюро по изучению рынка. Но в прошлый месяц доходы были очень низкие.
Она снова разозлилась.
— Так как же на самом деле, плохи дела или нет? Почему ты не можешь сказать ясно? Ты все время разговариваешь со мной как с ребенком!
Он с болью посмотрел на нее, не зная, какую из множества волновавших его мыслей лучше высказать первой. Начать ли с того, что он любил Пат за ее ребячество? Или с того, что он хотел посвятить ее в свои проблемы, но боялся расстроить? А может, сказать, как он нуждается в ее понимании и сочувствии? Как ему неприятна ссора в этом странном безобразном саду?
Как всегда, в подобных случаях он сделал весьма неудачный выбор и тут же пожалел о нем.
— Я просто хочу сказать, Пат, что в прошлом месяце доходы снизились, очень сильно снизились.
— Люди перестали покупать мягкие игрушки?
— Ну, в общем, да.
— Даже Медвежонка Джека?
— Да, моя дорогая, даже маленького медвежонка Джека.
Патриция взяла его под руку, и они молча пошли к дому.
Когда выяснилось, что Олджи нет и в доме, остальные проблемы на время забылись. Встревоженные родители ходили по пустым комнатам и без конца звали мальчика, но в ответ доносилось лишь эхо.
Патриция выбежала из дома, продолжая звать Олджи, осмотрела кусты и вне себя от ужаса, понеслась к реке. Она была уже возле беседки, когда послышался испуганный голос «Мама!» Олджи стоял в полумраке возле приоткрытой двери; увидев мать, он заплакал и пулей бросился к ней.
Крепко прижав к себе ребенка, она спросила, почему он не показался раньше, когда его искали.
Олджи не мог ничего объяснить толком и лишь бормотал что-то про девочку и про игру в прятки.
Это была игра. Когда отец открыл дверь и заглянул в беседку, отчаянная игра продолжалась. Олджи хотел, чтобы отец нашел и обнял его. Мальчик сам не знал, что заставило его прятаться.
У Олджи затекли ноги, но он сидел на корточках за складными стульями и боялся выглянуть, пока дверь снова не закрылась. Он слышал разговор родителей — малопонятный для ребенка и оттого особенно жуткий тайный разговор. Из него Олджи узнал о существовании страшного грозного мира, с которым не в силах справиться никто, даже отец. Оказалось, что они живут не среди надежных и определенных вещей, но в неустойчивом, зыбком мире. Чувствуя свою вину и страх, мальчик прятался за стульями, хотел, чтобы его нашли, и одновременно боялся этого.
— Так поступают только злые и гадкие дети, — Олджи, ты слышишь? Ты же знал, что я буду волноваться, ведь тут рядом река. И не надо играть с незнакомыми детьми, я же тебе говорила: у них могут быть какие-нибудь неизвестные болезни. Ты слышал, как мы тебя звали, почему ты не откликнулся сразу?
Олджи только всхлипывал.
— Ты очень напугал маму, противный мальчишка. Почему ты молчишь? Больше ты здесь никогда не будешь играть, ты понял? Никогда!
— А я еще увижу Марту Броутон?
— Нет. Мы не будем здесь жить, Олджи. Папа не купит этот дом. А ты сейчас поедешь домой и прямо в постель. Ты понял?
— Мы же играли, мам!
— Это была очень гадкая игра.
Только в машине по пути в Твикенхэм Олджи оживился и, наклонившись вперед с заднего сиденья, погладил отца по голове.
— Папа, а когда мы приедем домой, ты покажешь нам те смешные фокусы с картами? — спросил он.
— Когда мы приедем, ты сразу ляжешь в постель, — твердо заявил Артур Тимберлейн.
Их вкрадчивые голоса только злили Артура. Он не верил нынешнему правительству, хотя его члены менее года назад сменили сторонников ядерных испытаний. Он не доверял людям, которые поддерживали правительство. Только идиоты верят, что положение можно исправить политическими трюками, думал Артур.
В течение шестидесятых и семидесятых годов двадцатого века, на которые приходилась большая часть его взрослой жизни, Артур гордился своим бесстрашием перед лицом ядерной угрозы. «Если до этого дойдет, очень жаль, но к чему беспокоиться заранее, это все равно не поможет», — говорил он, также говорили многие, трезво мыслящие люди. В конце концов на то и существовали политики, чтобы беспокоиться о таких вещах; Артур предпочитал заниматься своими делами в фирме, производящей мягкие игрушки, где он начал работать в шестидесятые годы младшим коммивояжером. Ядерные испытания то прекращались, то возобновлялись в зависимости от перипетий странной идеологической игры, которую вели коммунистические и западные страны; никто не считал число взрывов, и кое-кого начали беспокоить сообщения о возрастании радиации в северном полушарии и о необычайно высоком содержании стронция в костях лапландских оленей и зубах школьников в Сент-Луисе.
После первых успехов в освоении космоса и исследования Марса, Венеры, Меркурия и Юпитера никто особенно не удивился, когда ведущие державы объявили о своем намерении провести серию «контролируемых» ядерных взрывов в околоземном пространстве. Американская «радужная бомба» в начале шестидесятых положила начало многочисленным подобным экспериментам. Некоторые — в том числе даже ученые — протестовали, но протесты остались без внимания. Люди считали, что взрывы за пределами земной атмосферы безопаснее…