Вероятно, в дверях произошло замешательство как раз в тот момент, когда император подошел к ним, так как он имел привычку ходить очень быстро. Бедные депутаты, потеряв головы, повалились один на другого.
Во всякое другое время эта сцена вызвала бы только смех, но в этот момент голос и выражение лица императора не обещали ничего хорошего, и, говоря правду, мы предпочли бы совсем не присутствовать при этой сцене. Но, к счастью, музыка быстро успокоила Наполеона, и по окончании концерта, прежде чем сесть за вист, он обошел всю залу и со своей обычной обворожительной улыбкой сказал несколько любезных слов дамам, которых особенно отличал.
Вечер, как я уже сказала, заканчивался обычно игрой в карты. Император сам назначал утром, кто из дам вечером составит с ним партию, причем выбирал обыкновенно одну старую и двух молодых. Я научилась кое-как играть, и в первый же раз, когда удостоилась чести быть приглашенной к императорскому висту, у меня вырвался очень смелый ответ, который, по-видимому, был принят благосклонно, так как с тех пор я неизменно занимала место за карточным столом императора. Когда сдавали карты, Наполеон повернулся ко мне и спросил:
– На что мы играем?
– Ну, конечно, государь, на какой-нибудь город, провинцию или королевство!
Он засмеялся.
– А если я проиграю? – спросил он, бросив на меня проницательный взгляд.
– О, ваше величество в таком выигрыше, что если даже я проиграю, то вам ничего не стоит заплатить и за меня.
Этот удачный ответ доставил мне неизменную милость императора: как в Польше, так и в Париже он оказывал мне исключительное внимание и любезность.
Все заметили, что графиня Валевская никогда не назначалась играть в карты с императором, и подобное соблюдение приличий всем импонировало.
Было очень интересно наблюдать, как мелкие немецкие принцы, следовавшие под разными предлогами за штабом, пресмыкались перед императором, когда он играл в карты. Между ними находился и предполагаемый наследник баварского престола, почтительно целовавший руку Наполеона всякий раз, когда ему удавалось ее поймать, и при всем этом дерзнувший быть влюбленным в графиню Валевскую. Разумеется, подобное соперничество только забавляло императора. Принц, и без того имевший убогий вид, был к тому же косноязычен и глух.
Наблюдая за всеми, кто составлял свиту императора, я вынесла интересное и на первый взгляд странное заключение: с наибольшим достоинством держались и менее всех раболепствовали перед императором не знатные родовитые сановники, примкнувшие к нему ради его удач, и не иностранные принцы, выпрашивавшие у него короны, а как раз новоиспеченные вельможи: маршалы и сановники, выведенные им в люди. Только Савари, казалось, ловил его взгляд, все же остальные держали себя почтительно, но с достоинством и без низкопоклонства.
Кроме иностранных послов и некоторых высокопоставленных сановников, также игравших в карты, никто не садился в присутствии императора, даже его зятья. Это, по-видимому, нравилось Мюрату, который не терял случая порисоваться: он все время принимал красивые позы, желая этим еще более подчеркнуть стройность своей фигуры. Маленький Боргезе приходил в ярость, но сесть все же не осмеливался.
После игры в карты ужинали, причем Наполеон никогда не занимал места за столом, а ходил по залу, разговаривая с дамами, и забавлялся тем, что задавал им массу вопросов, которые подчас принимали щекотливый характер, так как он требовал необыкновенно точных ответов. Он хотел знать, что они делают, читают, о чем думают и что больше всего любят.
В один из таких вечеров, облокотившись на спинку моего стула, он задал мне несколько вопросов относительно моего чтения и, рассказывая о прочитанных им романах, заметил, что из всего, что ему попадалось, самое сильное впечатление на него произвел роман «Comte de Comminges»[26]. Он читал его два раза и каждый раз оказывался растроган до слез. Я не была знакома с этой книгой и, понятно, что, вернувшись домой, первым же делом отправилась рыться в библиотеке свекра. К несчастью, этого романа там не оказалось, и только много лет спустя мне удалось достать его, и я также плакала над ним.
Моя свекровь единственная из всех варшавянок сохранила свой салон, и поэтому ей пришлось давать танцевальные вечера. Масса иностранцев, наводнивших Варшаву вслед за дипломатическим корпусом, жаждала развлечений. Принцы крови не пропускали ни одного собрания, но, чтобы не уронить своего достоинства, танцевали только на придворных балах.
Моя беременность не позволяла мне предаваться развлечениям этого рода, и поэтому я была вынуждена занимать самых неинтересных гостей – такова уж почти всегда судьба хозяек дома. Принц Мюрат, ничуть не сконфуженный неудачей своей глупой выходки, воспользовался этим и осыпал меня пошлыми любезностями. Я ничуть не пыталась скрыть скуки, одолевавшей меня во время его излияний, что, конечно, в конце концов не могло укрыться от него, и тогда, приняв мелодраматическую позу, он произнес следующую смешную фразу, еще более подчеркивающую его гасконский акцент: «Госпожа Александр! Вы не честолюбивы, вы не любите принцев».
Мои друзья много смеялись, когда я рассказывала им эту историю.
Потом, в Париже, мне рассказали о Мюрате еще нечто подобное. В тот день, когда Мюрат был провозглашен неаполитанским королем, какая-то красавица назначила ему свидание, а так как заботы о королевстве отнимали у него еще не очень много времени, то он пришел на свидание слишком рано. Наскучив ожиданием, он, схватив себя за голову, воскликнул: «Был ли когда-либо на свете такой несчастный государь?!»
Когда я думаю, насколько все эти принцы казались смешны и ничтожны в сравнении с колоссом, который затмевал их даже своей тенью, я повторяю вечную истину: быстрое возвышение оправдывается в глазах людей или могучим характером, или великими деяниями.
Эйлау
Розовая реликвия – Маре, герцог Бассано – Герцог Дальберг – Рождение Наталии Потоцкой – Графиня Валевская в главной квартире Остероде – Шали Жозефины – Отзыв Наполеона о «Коринне» – Битва при Эйлау – Отступление французов – Подвиг принца Боргезе
О войне больше не говорили. Большинство даже думало, что император решил подождать весны, чтобы начать военные действия, но быстрый в своих решениях не меньше, чем в поступках, он уехал внезапно 5 февраля, и армия получила приказ к выступлению.
Прощание – вещь весьма опасная, так как очень трудно не проявить чувства, которое все время тщательно скрывалось. К счастью, я была не одна!
Он (господин де Ф.) затем написал мне письмо, в котором просил сохранить его портфель, оставленный у нас в замке, чтобы не подвергать его всевозможным опасностям. В этом портфеле сохранялись письма его горячо любимой матери, написанные с необыкновенной нежностью. В конце письма он умолял меня не отказать ему в просьбе и во имя нашей святой дружбы подарить ему ту розовую ленту, которая была на мне накануне. «Эта лента, – писал он, – спасет меня от неприятельских пуль».
Под влиянием этих слов исчезли все мои колебания, и я послала ему розовую ленту. Тот, кто отправляется на войну, имеет право предъявлять подобные требования!..
Он просил позволения писать мне обо всем, что касается военных успехов, так как французы и мы боролись за одно дело, но, кроме того, просил меня хоть изредка отвечать на его письма. Мой муж не имел ничего против этой переписки, а так как в этом действительно не было ничего заслуживающего порицания, то я дала обещание. И он уехал. Дипломатический корпус во главе с Талейраном получил приказание оставаться в Варшаве.
Я забыла еще упомянуть о Маре, герцоге Бассано, государственном секретаре. Он принадлежал к числу тех, кто редко оставлял императора, но на этот раз вынужден был задержаться в ожидании событий.
Достигнув высокого положения в то время, когда карьеры делались с необычайной быстротой, герцог Бассано был, вероятно, единственным, в ком не осталось ничего, напоминавшего его скромное происхождение. С другой стороны, он ничуть не злоупотреблял своим высоким положением. Его манеры, костюм, речь, вообще всё, за исключением неимоверно толстых икр, носили отпечаток высшего общества. Правда, он не отличался широтой и тонкостью ума, подобно Талейрану, но, обладая удивительным тактом и редкой проницательностью, был вправе высоко держать голову среди окружавших Наполеона выдающихся людей. Кроме того, Маре был необыкновенно честным и прямым человеком.
У него были деловые отношения с моим свекром, поэтому он приходил иногда в гостиную немного поболтать с нами, называя эти редкие минуты своим отдыхом. Его доброта шла от сердца, и он никогда не упускал случая оказать кому-либо услугу. Его обвиняли в том, что он легко поддается лести и оказывает доверие недостойным людям, – возможно, это и было правдой, но истинная доброта имеет ту дурную сторону, что ей легко можно злоупотреблять.
Говоря о наших постоянных посетителях, я не могу не упомянуть о самом остроумном из них – герцоге Дальберге. Он был последним отпрыском знаменитого рода, который, казалось, должен был вот-вот угаснуть, так как уже не требовалось его присутствия на коронации германских императоров, чье могущество было сломлено, и оба этих блестящих воспоминания прошлых веков, казалось, должны были исчезнуть одновременно.
Удалившись во Францию, герцог женился на мадемуазель де Бриньоль, имел от нее единственную дочь, умершую в раннем возрасте. Во время своего пребывания в Польше он воспылал страстью к одной особе, которая, в силу своей ограниченной натуры, была не способна ни понять, ни оценить его. И даже в этом случае он показал себя экзальтированным, как немец, и деликатным, как француз. Я терпеливо выслушивала его излияния, в которые он вкладывал всю прелесть своего ума.
Это был необыкновенный человек, соединивший в себе и масона, и философа XVIII века, поддерживавший сношения со всеми наиболее известными, но в то же время и наиболее скомпрометировавшими себя лицами в Европе. В высшей степени неосторожный, он говорил все, что приходило ему в голову, не щадя никого, даже Наполеона, которого называл тираном и узурпатором. Его задача состояла в том, чтобы преследовать интересы Германии, но он занимался этим довольно небрежно, особенно с тех пор как любовь поглотила все его помыслы.