Как писал большой русский поэт Георгий Адамович, «когда мы в Россию вернемся…»
Приложения
I. А.А. Бобринской: Сиузи, последний приют[1]
Бьянка Марабини Цёггелер
С тех пор, как я обосновалась в Южном Тироле и провожу отпуск в зоне Сиузи, Сан-Константино, Фиэ, Фиэ-ди-Сопра, Умес, я влюбилась в местную природу. В Сиузи мне всегда нравится идти по старой дороге, что от центра городка ведет к Альпам. Как только начинается подъем, тут встречаются красивые дома художника Виденхофера, литераторов Бьернсона и Ибсена, пианиста Фридмана – нечто вроде «Бульвара Сансет»[2]. Поблизости, сразу за околицей Сиузи в направлении рощи Ларанца, обитал граф Алексей Алексеевич Бобринской. Сейчас все эти жилища перешли к другим собственникам…
К концу XIX в. местечко Сиузи стало популярным и престижным курортом. Если прежде тут отдыхали преимущественно жители Больцано, то с открытием железной дороги «Бреннеро» в 1867 г. тут появились европейские туристы, которые прежде знали только Мерано, Гриес, Арко, озеро Гарда. Спустя 20 лет, когда инженер Йозеф Риль построил тут автодорогу, поднимавшуюся в Сиузи и Кастельротто, места эти приобрели еще большую славу.
Впервые Алексей Алексеевич Бобринской появился в Сиузи в 1907 г. – вместе со своей супругой Элизой (в девичестве Петерсон), болевшей туберкулезом. Как и многие другие в ту эпоху, она надеялась вылечиться в целебном альпийском климате. На рубеже XIX–XX вв. очень часто Альпы представлялись последней надеждой для слабогрудых, вожделенным источником возрождения физических и душевных сил. Символ мощной горы, как целебного места, сочетался с образом здоровой, гармоничной жизни между скал, лугов, лесов, водных каскадов, озер, тихих троп.
Об Элизе Бобринской мы знаем мало. Немецкого происхождения, милой наружности, она пела в знаменитом московском ресторане «Яр»[3], где ее заметил и полюбил граф, пошедший на явный мезальянс[4]. Ее полное имя – Елисавета-Александра Густавовна Петерсон, родилась она в 1870 г., а скончалась 21 ноября 1915 г. в с. Бобрики[5].
О самом графе в Сиузи долго рассказывали, что он якобы служил последним российским послом в Вене (до 1918 г. эти края принадлежали Австрии). Да, он имел представительный, импозантный вид, с прекрасными манерами, что и позволило местному люду предположить, что к ним приехал дипломат, императорский посол… Конечно, это – легенда: последним послом Российской империи в империи Австро-Венгерской был Н.Н. Шебеков, приходившийся, кстати, родственником Пушкина по линии его жены Наталии Гончаровой.
Да, Алексей Бобринской был рафинированным аристократом, потомком Екатерины II. Однако для нас важно, что он был глубоким и увлеченным ученым, страстным этнографом, человеком с глубокой культурой и опытом путешественника. Его труды, написанные в разных сферах этнографии, служат целым поколениям ученых и вообще тех людей, что интересуются народными традициями. Имея широкие интересы, Бобринской организовал ряд экспедиций в неизвестные тогда зоны Памира, собрав ценнейшую этнографическую коллекцию. Позднее он обратил внимание на русское народное искусство и стал изучать его, путешествуя, в первую очередь, по Русскому Северу. Всего этого в Сиузи не знали…
Прибыв в первый раз в тирольский городок, граф остановился в гостинице «Salegg»[6]. Она расположена неподалеку от Кастель-Веккио (Хауэнштайн), укрепленного комплекса, благодаря своей позиции практически неприступного и прославившегося как жилище поэта Освальда фон Волькенштайна (1376–1445), в паузах между его авантюрными путешествиями. Уже в ту эпоху Сиузи имело контакты с далекой Россией: русская речь тут звучала с XIV столетия. Фон Волькенштайн, сбежав юношей из дома, мечтая о подвигах и приключениях, последовал вслед за крестоносцами на Восток – до Черного моря и русских земель. Во время странствий он овладел и русским языком, о чем говорит в своих стихах в стиле провансальских трубадуров: «Веду себя как немец и итальянец, / Элегантен как француз, / Смеюсь как венгр, / Пеку хлеб по-русски / Крушу всё по-фламандски / И латынь – мой седьмой язык». И далее: «Французский и мавританский, <…> латинский и немецкий, славянский и итальянский – русский и романский: вот языки, что я выучил».
В начале XX в. Сиузи было курортом элитарным. Среди его гостей выделялся король Фридрих-Август Саксонский, который в период с 1904 по 1932 г. проводил летние каникулы в любимых Доломитах, вместе со своей семьей. Король-альпинист особенно полюбил Сиузи, где обычно останавливался на мызе Ларанца, принадлежавшей тоже гостинице Salegg. Особенно ему нравилось проводить время на западной кромке рощи Ларанцы, откуда открывается панорамный вид – в итоге эта скала получила название Konigswarte, «королевская наблюдательная площадка».
Среди других известных гостей Сиузи назовем писателя Сигурда Ибсена (сына более известного Хенрика Ибсена), театрального деятеля Бьерна Бьернсона (сына Нобелевского лауреата Бьеристерне Бьернсона), пианиста Игнаца Фридмана, герцога д’Аоста, дирижера Артуро Тосканини, художников Лео Путца и Вилли Валиера и многих иных. Эти представители высокой культуры создавали в Сиузи атмосферу космополитического артистизма.
Именно владелец гостиницы Salegg Михаэл Хонег предоставил графу Бобринскому участок земли для строительства новой виллы.
Хонег, владевший также старой меранской гостиницей Minerva, уроженец Мерано и отец известного ботаника Карла-Людвига Хонега, стал по сути дела пионером курортного дела в Сиузи – в летний период, когда в Мерано оставалось мало туристов, его персонал перемещался для работы в Сиузи.
Для русского ученого Хонег подыскал старый (известен с 1394 г.) хутор Айхштауд («Дубовая поросль»), находящийся на холме, на опушке рощи Ларанцы, и в 1908 г. продал его графу. Для перестройки сельского дома Бобринской нанял архитектора из Больцано Мариуса Аммона[7]. Законченная к 1911 г., вилла сначала была записана на имя супруги Элизы, а позднее, в 1919 г. граф переписал ее на свое имя.
Хутор Айхштауд, расположенный в солнечном месте, доминировал над застройкой Сиузи – в окружении лесов, полян, садов, у подножья горного массива Шилиар, который со всей своей величественностью прикрывал местность, делая ее климат еще более мягким.
Вероятно, граф, ежедневно смотревший на эти горы, вспоминал свои восхождения на Памир и свои чувства свободного парения над миром. Он и сам признавался, что самым счастливым временем для него были экспедиции, вместе с фотографом, в отдаленные уголки света, в поисках древних цивилизаций.
На вилле нашла свое достойное место библиотека, а также ценные вещи, которые привез с собою ее жилец. Из России он выписал мебель и разного рода убранство, даже деревянный плафон потолка, а также заказал резные панно для стен – их, однако, потеряли на железной дороге. Ряд других декоративных элементов Бобринской заказал тому же зодчему Амонну.
Впрочем, самым главным для него оставалась библиотека – великолепное книжное собрание, большую часть которого вывезли в Тироль из Москвы – из семейного особняка на Малой Никитской[8]. Она носила, естественно, отпечаток личности ее владельца – искусствоведа, историка, этнографа.
Относительно стандартов тех лет, вилла Бобринского в Сиузи являлась весьма современной, с системой отопления, топкой на угле и дровах в подвале, чугунными термосифонами, бойлером на кухне. Для хранения запасов в чулане оборудовали ледник с изолированной пробкой (толщиной в 10 см) камерой, куда помещали глыбы льда. Еду из кухни поднимали в столовую с помощью ручного подъемника. Электрическим звонком вызывали прислугу.
Для ухода за домом Бобринской нанял семью местных крестьян. Вокруг виллы граф высадил десятки деревьев – и в своей усадьбе в Бобриках он занимался озеленением и восстановлением лесов. Особое внимание уделялось цветам, особенно розам: у стен виллы появилась специальная застекленная оранжерея[9].
В летнее время ученый любил уединяться в Сиузи для работы и здесь, в тиши природы, обрабатывать найденные материалы, зафиксированные на фотографиях. В те годы его полем деятельности стала народная русская культура, для артефактов которой он предпринял множество экспедиции, преимущественно на Русский Север. Результатом этого нового научного подвига стала им же и роскошно изданная монография «Народные русские деревянные изделия», составленная из 12 выпусков – первый вышел в 1910 г., последний – в 1914 г. Так в далеком Тироле готовился труд, запечатлевший малоизвестный тогда пласт русской культуры.
Супруги любили прогуливаться, ведя уединенный образ жизни – быть, может, из-за тяжкой болезни графиня не имела возможности интегрироваться в местном обществе.
Сам Алексей с увлечением поднимался в горы. Его научная карьера началась с исследования горных районов, и позднее, в 1890-х гг., когда этнограф уже стал изучать собственную цивилизацию, он периодически все-таки уходил на Памир. Однако его последняя экспедиция туда состоялась в 1901 г., и влечение Бобринского спустя годы к грандиозным Доломитам было вполне естественно.
Чудесный климат, мощная красота горного пейзажа, старинные грозные замки, альпийский воздух, напоенный запахами лугов и рощ – всё это не могло не повлиять на выбор места для летней «дачи» Бобринских. В целом могучая природа всегда привлекала русских, возможно, сохранивших в глубинах народной души языческий культ природы. Русская земля всегда была известна богатой природой – особенно бескрайними лесами, такими густыми, что согласно поговорке времен Петра I, белка могла от Москвы добраться до Петербурга, ни разу не коснувшись земли… Эти молчаливые леса, по народным преданьям, имели, однако, и свой голос: тут обитали лесовики, водяные, русалки, ведьмы и прочие существа, вступавшие в сложное общение с крестьянским миром. И здесь, в далеком Тироле, он мог найти немало соответствий в местном крестьянском фольклоре – ведьмы, «обитавшие» на массиве Шилиар, имеют «сестру» в русских сказках – Бабу-Ягу.
Вместе с тем Тироль представал и во всем своем своеобразии. Его уникальные Доломиты поражали воображение поколений путешественников, которых привлекала и мощь высочайших гор, и мягкость лежащих под ними долин. В начале прошлого века горный туризм в Европе становился всё более популярным. Началом для многих экскурсий по Доломитам была гостиница «Bagni di Razzes», стоящая у подножья Шилиара, у источников минеральных вод (итал.: Bagni), документированных уже в 1715 г. Скоростной экипаж, отправлявшийся от станции Понте-Гардена к Сиузи и Кастельротто, останавливался и у «Bagni di Razzes». Местечко это ценили не только ради горных экскурсий, но и ради целебных вод, отличавшихся сильным врачебным воздействием благодаря одновременному присутствию в них серы и железа. Воды исходят из двух источников – железистая истекает из-под массива Шилиар, с голубоватым металлическим отливов, подобно цвету волос русских русалок и тирольских ундин. Сернистая течет из труднодоступного грота на северной стороне местных Альп. Слава о целебности этих вод ширилась среди курортников и туристов, приводя сюда всё новых путешественников. В настоящее время эти источники, к сожалению, более не используются, хотя историческая гостиница сохранила свою популярность. При изучении списка ее постояльцев встречаются русские имена.
В августе 1914 г. вспыхнула Мировая война. Поданные Российской империи, Бобринские, оказались на территории враждебной империи – Австро-Венгерской. Им, однако, удалось срочно вернуться на родину. Элизе уже не пришлось увидеть любимые места летнего отдыха – через несколько месяцев, в начале декабря 1915 г. она скончалась и была похоронена в Бобриках, в родовом имении Бобринских в Тульской губернии.
Элиза и ее муж Алексей стали последними хозяевами старого семейного гнезда в Тульской губернии, которое Екатерина II подарила первому Бобринскому, своему незаконнорожденному сыну от Григория Орлова – тоже Алексею (это имя после первого Бобринского стало самым любимым в роду). После кончины графа Алексея Григорьевича в 1813 г. его вдова графиня Анна Владимировна решила возвести семейную усыпальницу, поручив строительство зодчему Василию Милинскому, строителю военных крепостей. В нижнем этаже устроили склеп, наверху – церковь для совершения заупокойных служб, которые шли тут почти ежедневно до 1921 г. Элизу, впрочем, как лютеранку, не могли похоронить внутри православной церкви и погребли рядом.
Потеряв любимую супругу, Бобринской, не имевший детей, как будто потерял и смысл жизни. Он стал готовиться к собственному концу, занявшись подготовкой передачи наследства.
В архиве его троюродного брата, известного археолога Алексея Александровича Бобринского[10] сохранилось письмо, свидетельствующее о том драматическом периоде:
Любезный Алексей, пишу тебе по поводу Бобриковской часовни-усыпальницы. Мне очень хотелось бы часовню, с участком земли при ней (около 5 десятин) и широким проездом к церкви (приходской), каким-нибудь образом закрепить или сделать всё это заповедником; чтобы участок и часовня не могли переходить из рук в руки. При часовне будут числиться богадельня (уже существующая при усадьбе) и школа рукоделия и домоводства для девочек. Все эти учреждения при моей жизни содержатся мною, после моей смерти обеспечены завещанием.
Бобрики хотя и завещаны одному из рода Бобринских, но всё же крепче и лучше было бы обособить этот участок, сделать его вполне самостоятельным и независимым от усадьбы и имения. С вашей стороны никаких расходов не потребуется. Каким образом осуществить это дело? Передать ли этот участок со всеми учреждениями дворянству, земству, казенному учреждению? Или же превратить его в заповедный кусок с попечителем – старшим в роде Бобринских, который имел бы право выбрать себе заместителя, который мог чаще и ближе наблюдать за родовым добром? Ведь сейчас есть несколько гнезд молодого поколения и будет кому присматривать за этим делом, право выбирать заместителя развяжет руки попечителю, которому очень часто будет несподручно личное наблюдение. На днях я похоронил мою жену и положил ее около часовни, а потому всё это место мне вдвойне дорого. Подумай, обсуди и напиши мне свои соображения по этому делу. Главное, согласен ли ты принципиально с моим предложением; если да, то желательно было бы осуществить всё это возможно скорее. На днях буду в Петербурге, и можно было бы тогда лично переговорить по этому поводу.
Искренне преданный тебе Алексей Бобринской[11].
Стремясь достойным образом увековечить память жены, Бобринской занялся реставрацией усыпальницы и ее росписей, а также оформлением могилы Элизы. «Вероятно, по образцу древних надгробий был изготовлен каменный крест, установлений в 1916 году на могиле первой жены А.А. Бобринского в ограде усыпальницы в Бобриках»[12].
Согласно рассказам Майи Александровны Ферзен, вдовец желал поставить там какой-то красивый, в традиционном национальном стиле, памятник. Ради этой цели он связался со Строгановским художественным училищем в Москве, где познакомился с преподавательницей рисунка и прикладного искусства Марией Дмитриевной Вакариной[13].
Вероятно, с молодой художницей его познакомил Н.В. Глоба – его приятель и одновременно директор училища.
Пока шла война, граф жил преимущественно в Москве, в родовом особняке Бобринских, и реже – в Бобриках, занимаясь там сельским хозяйством и коневодством. В 1916 г. он, однако, решил отказаться от значительной части своего тульского имения в пользу земства, с наказом устроить тут сельскохозяйственную школу.
Естественно, тогда владелец Бобриков и представить себе не мог, что пройдет всего лишь 5 лет, и в сентябре 1921 г. усыпальница его предков будет осквернена, а их тела кощунственно выброшены вон[14]. Позднее в бывшей усыпальнице оборудовали кафетерий; в усадебной церкви в 1930-е гг. работал планетарий… Только в 1990 г. усыпальница была возвращена для богослужений, а в 2001 г. по инициативе историко-мемориальной ассоциации «Бобрики» начались исследования захоронений Бобринских – в итоге 27 декабря 2003 г. их останки вернулись в родовой склеп.
Знакомство с Марией Вакариной для Бобринского стало новым поворотом в его судьбе. Профессиональные отношения перешли в личные, и уже в советской Москве, 10 марта (25 февраля ст. ст.) 1918 г. Мария и Алексей обвенчались в Никольской церкви в Гнездиках[15]. Храм для венчания выбрали, вероятно, неслучайно – в ней покоился генерал В.П. Шереметев (†1737), предок Алексея по материнской линии.
Графу и его молодой жене удалось бежать из взвихренной революцией родины и, конечно, их убежищем стал уже имевшийся тирольский приют. Так в 1918 г. в Сиузи вновь объявился владелец бывшей мызы – со своей второй супругой.
Согласно рассказам Майи Ферзен, это был «необычный брак». Ее сестра София говорила, что Вакарина происходила из бедной семьи, ее отца звали Дмитрий, мать – Марией, в девичестве Наджегиной. Родилась она в Москве 14 (2) мая 1876 г. в Москве.
Так чета оказалась в эмиграции, вдали от родины – в красивом, но все-таки чужом для них краю, где Алексей и Мария прожили вместе 20 лет. С ними жила их верная гувернантка эстонка Эльвира Карловна Вен, следившая за домом во время войны.
Как и многим другим изгнанникам, Бобринским поначалу казалось, что режим большевиков вот-вот рухнет и они вернутся домой. В России тем временем шла кровавая Гражданская война, страна лежала в разрухе.
На родине имущество Бобринских было отнято и разграблено, в их московский дворец въехали советские учреждения – становилось ясно, что путь назад отрезан.
В Сиузи эмигрант возобновил свои прежние привычки, сел за письменный стол, возродил сад и оранжерею. Он установил дружеские отношения с местными жителями – как ценитель преемственности крепкого и красивого быта, ему нравилось наблюдать за трудолюбивым населением, за его ремеслами и занятиями.
В Европе он установил связи со своими товарищами по несчастью – русскими людьми, выброшенными из родных жилищ трагическими событиями. Некоторым удавалось приехать к нему в гости, в этот русский уголок в Альпах. Вне сомнения, рафинированный аристократ встречался здесь и с представителями элиты, преимущественно из Северной Европы, отдыхавшими в Тироле.
Можно представить, что ностальгические настроения эмигранта усиливались – теперь он был тут не как курортник, дачник, а как изгнанник, и даже Шилиар, похожий на Памир, в лишний раз напоминал, что ни Памир, ни Россия теперь не доступны. Возможно, березовые рощи в Ларанце заставляли его вспомнить русские леса, тоже ныне недоступные. Березы всегда составляли важный этнографический элемент в русской среде— их зеленые почки первыми появлялись в лесах после долгих снежных зим и, услышав шорох весеннего ветра в березовых рощах, крестьяне говорили, что это «вздохнули родители».
О жизни Бобринского той поры существует рассказ Пиуса Сальтифаллера «От царского двора в Кастельротто»:
Во время войны в Кастельротто объявился один русский граф, который купил тут участок земли и построил себе красивую виллу, где и жил со своей графиней-женой и компаньонкой, фройлян [Эльвирой] Вен, эстонкой, знавшей немецкий. Мне довелось посещать в России различные усадьбы аристократов, узнать жизнь дворянства и заинтересоваться русским миром и культурой, и поэтому я решил посетить графа Бобринского. Одним воскресным полуднем я отправился на его виллу, построенную на солнечной холме над Сиузи, прямо перед Шилиар, и застал графа в саду, занятого своими розами. Он страстно любил розы, и развел бесчисленное их количество в своем саду, устроенном на русский лад. Здесь росли розы всех цветов – красные, белые, желтые, необыкновенной красоты: такие я видел только в больших русских усадьбах.
Он был человеком высокого роста, с седыми усами, и большими голубыми глазами с вежливым выражением. Я поприветствовал его и представился. Он уже знал о моем возвращении из России и с нетерпением ожидал услышать о моих впечатлениях, особенно о послереволюционных событиях. Граф уже прочитал об убийстве царской семьи и был этим потрясен.
Гуляя со мной по саду, полному запахом роз, он мне их показывал, называя самые разные имена. Навстречу вышла графиня, красивая и еще моложавая женщина в сопровождении фройлян Вен. Я представился еще раз и сразу должен был перейти к рассказу о местах, где я бывал – о поместьях князя Мещерского и богача Хомякова, о замке в Красной Горе княгини Долгорукой. Графиня предложила нам чай и мы вошли внутрь виллы. Гостиная, куда мы попали, была украшена множеством произведений искусства – картинами, статуями, коврами. Чай подавала молоденькая горничная [в оригинале по-русски]. Говорили только о России. Граф рассказал о своих владениях на Смоленщине и на Кавказе, о своих научных трудах. Будучи искусствоведом, он имел университетскую кафедру в Петербурге. Он показал мне и свои монографии, вышедшие в Петербурге[16]. Это были прекрасные тома, большого формата, с золочеными обрезами, множеством цветных иллюстраций и ценными обложками. Он явно гордился этими книгами, я же выразил ему свое восхищение, что порадовало графа. <…> На прощание он попросил меня возвращаться вновь – вместе с моим братом Лео, о котором он слышал как об историке[17].
В самом деле, вскоре и Лео Сантифаллер[18] нанес визит эмигранту. Во время долгого чаепития у превосходного самовара, он тоже разглядывал ценные книги, в том числе по армянской архитектуре. Бобринской рассказал о своих поездках в Ереван, Эчмиадзин, Эрзерум, и показал также собственные книги. Так родилась дружба между этими двумя исследователями, объединенными любовью к истории и народному искусству.
Предоставим опять слово Пиусу Сантифаллер:
Одним прекрасным полуднем в Лафайхоф нанесли визит графы Бобринские с эстонкой фройлян Вен. Граф уже познакомился с моим отцом, нотариусом, который помог ему оформить покупку земли и контракт на ее владение. Мой брат представил всю группу родителям, и затем провел в большую буфетную, где им предложили кофе со взбитыми сливками и сладкими и солеными пирожками. Граф весьма заинтересовался старым зданием в Лафайхофе, XVI века. На камне из порфира там стоит и дата, 1559 год; на всех трех этажах, начиная с подвального, нависали массивные бочарные своды. Во время беседы граф выразил желание увидеть русского человека, который уже два года работал в Лафайхофе. Позвали Ивана, и граф любезно с ним познакомился за руку. Они поговорили немного по-русски: граф поинтересовался, из какой он губернии, где его взяли в плен и нравится ли ему Австрия. Иван ответил ему своим контральто: «Австрия очень добра, много фригелей[19] кушают и много молятся» [в оригинале по-русски]. Мы очень смеялись этому непосредственному ответу; более всех – граф, хохотавший до слез. Иван, обычно бледный, покраснел от смущения как рак, в опасении, что сказал что-то не так. В кухне ему потом предложили солидное угощение с сыром, ветчиной и графинчиком красного вина.
В Южном Тироле, в самом деле, в то время оказалось много русских военнопленных. Например, только летом 1915 г. сюда прибыло около 600 солдат. Преимущественно это были крестьяне, мобилизованные царским правительством из самых разных уголков огромной Империи ради той чудовищной войны. Многие из них скончались вдали от родины – от голода и холода, трудясь на строительстве шоссейных и железных дорог в долинах Пустерия, Гардена, Фиемме, или же на полях у реки Адидже и горного массива Шилиар.
По печальной иронии судьбы в русских и украинских степях одновременно гибли солдаты-тирольцы, посланные на Восток австрийским императором.
Местные люди относилось к пленным доброжелательном, помня и о том, что и их родные находятся в сходных условиях. Русских считали также хорошими работниками и вообще «молодцами». С весны 1918 г. начался обмен военнопленными и постепенно те, кто выжил, вернулись домой[20].
Обратимся опять к свидетельству Сантифаллера:
Однажды я встретил фройлян Вен, компаньонку графини Бобринской. Она одной ходила за покупками в Кастельротто и теперь возвращалась. Я сопроводил ее до Фарбенграбена, откуда прямая дорога шла к вилле Бобринских. Фройлян рассказала мне о роде Бобринских, <…> которые происходили от царицы Екатерины Великой. При своем петербургском дворе императрица имела нескольких фаворитов и любимчиков, среди которых фигурировали и братья Орловы. Один из них [Григорий] был особенно мил царице, и она родила от него сына <…>. Все члены роды были доблестными офицерами и сановниками, верными царскими слугами. «Мой господин – эрудит – охотно продолжала фройлян Вен – а его брат был назначен Николаем II губернатором бывшей австрийской провинции Галиция, когда в 1914 г. ее взяли русские. До 1915 г. тот жил во Львове. Когда же австрийцы с немцами, после победы при Горлице, отвоевали Галицию и Львов эвакуировался, он вернулся в Петербург[21]. Боже мой, что еще нам предстоит потерять в этой несчастливой войне – воскликнула в горе фройлян Вен. Прекрасные земли в России, чудесные произведения искусства из собрания господина… Неужели он всё это потеряет? Не могу поверить! А вся позлащенная и серебреная посуда и столовые приборы из чистого золота, что были у нас в Грузии! Что еще потеряет наш бедный граф»?
Фройлян остановилась и, заломив руки, воскликнула: «а моя родина, моя дорогая Эстония, мой чудный Ревель на голубом море… Увижу ли я вновь свою родину?»
В ее глазах сверкнули слезы и мы расстались – на дороге, ведущей в Сиузи.
Известно, что Эльвира Вен, верная компаньонка Бобринских, поступила к ним в дом в июне 1913 г. Когда Алексей и его первая жена вернулись в Россию, она осталась в Сиузи, занимаясь виллой.
По возвращении, она сумела установить добрые отношения и с новой хозяйкой, о чем косвенно свидетельствует это письмо:
Июнь 1923
Многоуважаемая Эльвира Карловна,
Искренне благодарим Вас за Вашу десятилетнюю ревностную службу на пользу «Aichstaud» a, его дома и сада. Считаем приятным долгом особенно отметить Ваш самоотверженный поступок, когда в тяжелое время войны остались Вы здесь на своем посту и тем сохранили в неприкосновенности имущество, которым мы имеем удовольствие пользоваться в настоящее время, которое дало нам возможность чествовать Вас сегодня и принимать здесь присутствующих дорогих гостей.
Преклоняемся перед Вашим чувством долга по отношению к раз взятым на себя обязанностям.
Большое спасибо за то, что и теперь Вы всеми силами, ничем не чуждаясь, стараетесь помогать нам по хозяйству: и дом, и сад, и огород пользуются Вашим вниманием и Вашими трудами.
Желаем Вам на многие годы здравия, бодрости душевной и телесной на радость Себе, Вас окружающих, и на пользу «Aichstaud» a.
Глубоко Вам благодарные
гр. А. Бобринской
гр. М. Бобринская
Адрес, написанный графом от руки к 10-летию со дня принятия Эльвиры на работу в дом Бобринских, был прочитан в присутствии друзей и знакомых и помещен в особую кожаную рамку[22].
Живя в эмиграции, Бобринской пытался продолжить свою научную деятельность, но теперь, в отрыве от учреждений и издательств, это было трудно, и он занялся приведением в порядок и анализом прежде собранного материала. Человек спортивного склада, он играл в теннис, обожал походы по горам и охоту. Граф имел внушительную коллекцию охотничьих ружей и часто уходил в горы с местными охотниками – для него это был не только спорт, но и возможность длительного общения с прекрасной природой.
Его жена, похоже, чувствовала себя менее уютно в горах, не имея опыта знакомства с ними и, возможно, опасаясь этих грозных исполинов. Бывшая сотрудница Строгановского училища, она превосходно владела прикладными ремеслами, отлично вышивала и, вообще, имела «золотые» руки. Говоря о Бобринском, она никогда не называла его «мой муж», или «мой супруг», а исключительно – «граф», или же «Алексей Алексеевич».
Чета жила жизнью эмигрантов, ища общения с людьми такой же судьбы. К ним приезжали Шереметевы, Волконские, Юсуповы, Ферзены, Голицыны, Ширковы и иные изгнанники, сумевшие, впрочем, сохранить, пусть и потускневший, но русский стиль жизни.
Бобринские и их гости ходили по грибы, гуляли и охотились в горах, пили лечебные воды у источников Раццес, сидели у самовара закусывая чай вареньем из хрустальных вазочек, играли в шахматы и бридж, и говорили, говорили… Говорить было о чем. Это и воспоминания об утраченной России (совмещенные с воспоминаниями об ушедшей молодости) и жесткая критика установившегося там режима, это и ностальгия, и надежды, с годами всё таявшие – те самые беседы, блестяще воссозданные, к примеру, у Владимира Набокова, у которого тема изгнания стала главной. Эмигрантов сплачивал общий культурный багаж, и, в немалой степени, их общее социальное происхождение.
Долгое время беженцы считали себя изгнанниками временными, пытаясь репродуцировать «счастливую русскую жизнь», существовавшую до 1917 г. При этом, в действительности, они в новых, зачастую драматических, условиях эту жизнь, которая не была прежде такой уж безмятежной и «русской», создавали по сути заново, так как в прошлом, в России, они говорили по-французски, жили новостями европейской культуры, да и редко ходили в церковь. Изгнанники в чаянии родной стихи, идеализируя быт помещичьего дворянства, культивировали забытые традиции и истово соблюдали православную обрядность. Из Сиузи Бобринские и их гости зачастую отправлялись в Мерано ради православных служб в Никольской церкви при Русском Доме[23], однако предпочитали, похоже, чтобы священники для молебнов и других обрядов приезжали к ним сами[24]. Иногда богослужения устраивались и в доме художника Оскара Виденхофера[25].
На последнем этаже его красивого дома, в одной гостиной, русские жители этого края периодически собирались вместе со священником, как рассказывают дети Оскара, Вольфганг и Петер (последний тоже стал известным художником).
Оскару нравилось общество русских эмигрантов, он с удовольствием писал их портреты, играл в шахматы, в особенности, с князем Дмитрием Сергеевичем Шереметевым, дружил с семьей Голубь, а также с Александром и Марией Фидлерами и их детьми Петром и Ириной (Фидлеры после Второй мировой уехали в Америку).
Частым посетителем виллы Бобринского был вышеупомянутый князь Д.С. Шереметев (1869–1943). Полковник кавалергардии, адъютант Николая II, с 1918 г. он жил в эмиграции в Италии. Его сын Николай женился на княжне Ирине Юсуповой, дочери известного князя Феликса. Князь Дмитрий, видимо, знал Тироль еще до своих поездок в Сиузи – с этим краем была связана семья его жены, Ирины Илларионовны Воронцовой-Дашковой (1872–1959) и невестки Александры Илларионовны, в замужестве графини Шуваловой (в свою очередь она являлась матерью Александры и бабушкой Софии и Майи Ферзен). Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков[26] часто проводил время вместе с семьей в Мерано и других тирольских курортах[27].
«Для нас самым прекрасным периодом было межвоенное время» – поведала мне однажды, графиня Майя Ферзен, дочь Александры Ферзей, урожденной Шуваловой.
Расскажем чуть подробнее о семье Ферзен, судьба которых также крепко увязалась с Южным Тиролем и с Сиузи. Графиня Александра Павловна родилась в Петербурге, в семье Александры Воронцовой-Дашковой и Павла Шувалова, одного из самых видных сановников императорской России. В 1905 г., будучи губернатором Москвы, он пал жертвой теракта. Девушка вышла замуж за графа Дмитрия Леонидовича Вяземского, расстрелянного 2 марта 1917 г. Во время Гражданской войны, в 1918 г., погиб и ее брат Борис. Оставшись с двумя детьми, она пробралась в Крым, к вдовствующей императрице Марии Феодоровне. Императрице удалось спастись от красного террора, так как в 1917 г., во время Февральской революции она, вместе с дочерью Ксенией (которая, кстати, в 1910 г. останавливалась в Мерано, в гостинице Palace Hotel), оказалась в Киеве, на свадьбе другой дочери, Ольги – и оттуда со своей свитой отправилась в Крым. Ее племянник британский король Георг V послал ей на выручку военный корабль Marlbourgh – на нем она и еще две тысячи беженцев уплыли в Западную Европу. Те же англичане вывезли из Крыма и графиню Александру Павловну, вместе с ее матерью и детьми. После лет скитаний по разным европейским странам – Англии, Франции, Мальте – они осели, наконец, в Италии, в Риме. Также в Италии обосновались и многие их другие родственники, в том числе дедушка, бабушка и две сестры бабушки – княгини Ольга и Варвара Долгорукие, последняя из которых написала на английском языке автобиографию, «Россия. 1885–1919», свидетельство о судьбе российской аристократии в ее последний предзакатный момент.
В 1921 г. вдовая Александра Павловна вышла замуж в Лондоне за графа Александра Ферзена. Ему тогда было 25 лет: вместе с остатками армии генерала Врангеля он покинул Россию в 1920 г. (с Александрой он познакомился еще в годы ее замужества с князем Вяземским).
И графы Ферзены составляли видный род, известный своими верноподданническими традициями. В Добровольческую армию в 1919 г. ушел также дядя Александра, граф Павел Ферзен.
Супруги Ферзен поселились в Италии, родились две дочки, однако счастье графини продолжалось недолго: в 1934 г. ее муж скончался в Риме (похоронен на кладбище Тестаччо), оставив 6-летнюю Софию и годовалую Майю (в крещении Марию). На следующий год вновь овдовевшая графиня провела свое первое лето в Сиузи: очередной раз альпийская природа лечила русскую душу. Александра Ферзен вернулась сюда на следующий год, потом опять, а в 1937 г. решила поселиться тут окончательно – вместе с двумя дочками.
Конечно, они познакомились с Бобринскими, как и их тетя Ольга, наезжавшая в Сиузи. 7 февраля 1968 г. графиня Александра Ферзен скончалась, упокоившись на кладбище в Кастельротто. В этих местах еще долго вспоминали красивую русскую аристократку и ее двух дочерей, в особенности – Майю, работавшую тут некоторое время учительницей. Обе сестры затем покинули Южный Тироль, но их воспоминания о графе Алексее Бобринском стали важнейшим источником для реконструкции его биографии.
Русская миниколония в Сиузи имела и других членов. Среди них – княжны Елена Александровна и Татьяна Александровна Гагарины, в замужестве княгиня Голицына[28] и Игнатьева[29]. Сестры с 1924 г. владели в курортном городке Арко близ озера Гарда небольшим пансионом Villa Editha[30], среди постояльцев которого были преимущественно русские эмигранты. Дамы часто ездили в Мерано на богослужения[31], а летние месяцы не раз проводили в Сиузи.
Среди добрых знакомых Бобринского, как уже говорилось, встречались и выходцы из североевропейских стран, в том числе – семейство Ибсен. Его постоянной напарницей по теннису являлась Ирене Ибсен, внучка великого норвежского драматурга Хенрика Ибсена. Ее отец, Сигурд, тоже писатель, а также политик – в 1903–1905 гг. он занимал пост премьер-министра Норвегии, а затем стал одним из творцов получения независимости страны от соседней Швеции, пытаясь также внедрить на родине республиканское правление вместо монархического. Женой Сигурда была певица Берглиот, дочь писателя Бьеристерне Бьернсона, Нобелевского лауреата в 1903 г.; от их брака родились Ирене, Тулла (Элеонора) и Танкред Ибсены. Это интересное норвежское семейство владело близ Сиузи внушительным особняком в «тевтонском» стиле, выстроенным в 1880 г. пивным королем из Баварии Кёльблем. В 1922 г. особняк изъяли из владения Консорциума водопровода Сиузи, и чуть позднее Сигурд его приобрел. Спустя несколько лет, в 1930-х гг., скандинавский хозяин поставил рядом с виллой еще одно здание – для своей библиотеки и уединенного писательского кабинета.
Если сам Сигурд Ибсен бывал в Сиузи не так часто, то его супруга проводила тут долгие периоды, занимая свое время прогулками у подножия массива Шилиар, а также не прекращавшимися тренировками в пении – она была замечательной певицей. Компанию ей составляли верная гувернантка фрау Линдеманн, а также ее брат Бьерн Бьернсон – он и его третья жена Эйлеен жили на вилле Бьернсон, появившейся в 1929 г. на подаренной Ибсенами участке. Позднее на их вилле жил Бендикс Карл Зайнц, пасынок Бьерна, сын его третьей жены, но в 1943 г. ему пришлось бежать в Америку из-за своего еврейского происхождения, продав виллу одному миланцу. В 1944 г. ее снял Луис Оберраух, купивший собственность в 1957 г. – с тех пор семейство Оберраух пользуется виллой как дачей[32].
Бьерн Бьернсон, отец которого, вместе с Генриком Ибсеном, дал рождение норвежскому и скандинавскому театру, – личность тоже примечательная: актер, режиссер, драматург, импресарио. Еще ребенком он много путешествовал с семьей, а затем уже самостоятельно. В 1885–1893 гг. он работал художественным руководителем театра Христиании (совр. Осло), и стал первым директором Национального театра, с момента его открытия в 1899 г. и по 1907 г., а затем и в 1922–1927 гг. После перемещений по Европе и мюнхенского периода он «бросил якорь» в 1929 г. в Южном Тироле.
Ибсены были известны в Сиузи строгим, почти ритуальным, порядком жизни. Членов семьи к столу созывал колокол. Завтракали они на террасе, обедали налегке, а вот на ужин им подавали четыре смены блюд. При их доме существовал хитроумный ледник, почти лабиринт, сохранявший снег до лета[33]. В доме всегда было много гостей, причем приходить полагалось в строгих вечерних костюмах. После ужина хозяева и гости перемещались в «музыкальный салон», где музицировали, пили коньяк и кофе. В салоне находилось два фортепиано и арфа со скрипкой.[34]
Завсегдатаем дома Ибсенов был и граф Алексей Бобринской. Ему нравилось музицировать и петь вместе с Берглиот Ибсен, которую все звали «Ваше Сиятельство». Музыке Бобринского обучила его бабушка Софья Прокопьевна, хорошо игравшая на пианино и певшая внуку русские и итальянские песни и романсы.
По четвергам у Ибсенов играли в бридж; к игрокам присоединялись графиня Ферзен и госпожа Виденхофер, жена художника. В теннис играли в большом и красивом саду при вилле. Одним утром граф, как обычно, приехал на своем автомобиле к партнерше по теннису Ирене и с совершенно спокойным тоном объявил, что в результате финансового краха в Германии потерял все свои сбережения. Теперь к потере фамильной собственности, поместий и особняков, к потере, наконец, родины, прибавилась и потеря остатков состояния…
Вилла Ибсенов в Сиузи хранит немало воспоминаний. Джоэн Билле, театральный актер, сын Ирене Ибсен и писателя Джозиаса Билле, рассказал мне (извинившись, что не помнит многих знакомых его родителей), что с детства его увлекали русские персонажи и, в особенности, их драматические судьбы – о них ему рассказывала мать, а также тетя Тулла. В особенности ему запомнились жизненные перипетии княгини Елены Петровны (1892–1985), дочери знаменитого реформатора Петра Аркадьевича Столыпина.
Выйдя замуж за князя Владимира Алексеевича Щербатова (1880–1920), она чудом избежала расправы над семьей, учиненной красноармейцами в 1920 г. в Немировской усадьбе Щербатовых: погибли ее муж и другие родственники. Бежавшая из России с двумя малолетними дочками, матерью и младшим братом молодая вдова вышла замуж за князя Вадима Григорьевича Волконского (1895–1973), осевшего после поражения Белой армии и бегства из России, вместе с другими членами своего семейства, в Риме. Джоэн Билле помнит князя Вадима как человека с трудным характером. Всё семейное состояние он промотал при разных обстоятельствах, в том числе на рулетке Монте-Карло[35].
Сохранилось прекрасное фото, сделанное в Сиузи 1927 г. князем Вадимом Волконским. На ней – его жена Елена с братом Аркадием и со знаменитым философом-изгнанником Иваном Ильиным.
К сожалению, о пребывании Ильина в Южном Тироле других свидетельств нет. Что касается Аркадия Петровича Столыпина (1903–1990), то это – человек яркой биографии. Сбежав из Советской России на поезде Красного Креста, он обосновался во Франции, где включился в общественную жизнь как профсоюзный деятель. Во время Второй мировой войны Столыпин помогал русским военнопленным и был арестован гестапо. После войны спасал эмигрантов «второй волны» от насильственной репатриации в СССР. Всегда отказывался от какого-либо гражданства, оставаясь формально российским беженцем, аполидом.
Еще один важный очаг космополитической культуры в Сиузи представляла вилла Игнаца Фридмана, выдающегося польского пианиста и композитора, блестящего исполнителя Шопена. Юным вундеркиндом он учился у Гуго Риманна и Теодора Лешетицкого, а в течении своей жизни исполнил около трех тысяч концертов, сочинив более 90 композиций. Его супруга Мария Шидловская была из России, про нее в Тироле говорили, что она приходилась племянницей писателя Льва Толстого. Сотрудники музея Ясная Поляна это родство, согласно генеалогическому древу Толстых, не подтвердили[36], однако недавняя публикация Нины Вальдер, внучки Игнаца Фридман, разъяснила дело[37]. Оказалось, что жена писателя София Берс являлась тетей – не первой степени – Марии Шидловской. Дети Толстого, Татьяна и Александра, дальние кузины Шидловской-Фридман, имели с ней теплую переписку, фрагменты которой приведены в книге Вальдер.
Мария Шидловская-Фридман тоже отлично играла на пианино, пройдя учение у музыканта Джованни Сгамбати – тот, в свою очередь, обучался у Ференца Листа. Сгамбати дружил с Рихардом Вагнером и вообще был связан с немецким музыкальным миром, посоветовав поэтому своей талантливой ученице отправится в Вену, в мастер-класс Игнаца Фридмана. Судьба распорядилась так, что профессор влюбился в свою ученицу, женился на ней в 1908 г. и спустя два года увез в Берлин, где у четы музыкантов родилась дочь Лидия – «Лидочка», как любил ее называть отец. В 1928 г. Фридманы открыли для себя Южный Тироль, проведя летний отдых в Гриесе, предместье Больцано, и в Коллальбо на Реноне.
Однажды Фридманы, гуляя со своими тирольскими друзьями Амонн по горам, увидели в отдалении Сиузи. Вид как будто парящего среди гор селения их поразил, и они отправились туда. В итоге запланированную итальянскую дачу – первоначально на озере Комо – супруги купили именно в Сиузи. Произошло это в середине 1930-х гг.: Фридманы стали владельцами виллы Хофер, перестроенной для них успешным местным зодчим Фингерле. Вилла получила имя пианиста. Игнац Фридман полюбил Сиузи и возвращался сюда каждое лето, или же после длительных гастролей по миру; здесь по его словам он обрел «тихую гавань», спасавшую от «волн, которые набегают на берега жизни» [38]. Тут он вдохновенно работал, играл на пианино (свое времяпровождение он описывал в письмах к «Лидочке»), занимался садоводством и ждал с нетерпением приезда в Сиузи семейств Бьорнсона и Ибсена. Бобринской с женой Марией также были вхожи на виллу Фридман. Часто вся иностранная компания – Бобринские, Ибсены, Бьернсоны, Ферзены, Ширковы – совершала прогулки по окрестностям, отправляясь в Фиэ, Сан-Константино, Кастель-Презуле и проч.
Фридман, по происхождению польский еврей, покинул Сиузи в 1940 г., после принятия в Италии расовых законов.
Еще ранее, с 1933 г., когда к власти в Германии пришел Гитлер, ему, как и другим евреям, были запрещены там гастроли. Во время очередного дальнего турне, на сей раз в Австралии, он, справедливо опасаясь преследований, навсегда остался там. Скучая по родным и по Европе, он писал «Лидочке» о том, как не хватает ему Сиузи, как он жаждет увидеть своих внуков Пауля («Пашу») и Нину.
Талантливый музыкант скончался в Сиднее 27 января 1948 г.
Его дочь Лидия-Лидочка была замужем за женевским врачом по фамилии Вальдер. Живя постоянно в Швейцарии, они ездили на дачу в Сиузи. В книге своих воспоминаний ее дочь Нина рассказывает, что однажды ее бабушка Мария, тайком от родителей, организовала на вилле Фридман крещение своих внуков[39]. В одной из комнат устроили импровизированную часовню, и наезжавший в Южный Тироль настоятель флорентийской церкви о. Иоанн Куракин[40] совершил таинство крещения Нины и Павла. Расставив иконы вместо светских картин, священник по православному чину полностью погрузил детей в купель. «Паша» Вальдер скончался в 1987 г., а Нина, живущая в Лозанне, в 2003 г. продала историческую виллу; знаменитое фортепиано Bliithner, из дуба, она подарила берлинскому Музею музыкальных инструментов, а партитуры, рукописи, письма передала в музыкальный архивный фонд им. Мендельсона при Государственной библиотеке Берлина[41].
О смешанном обществе тирольцев и иностранцев на курорте в Сиузи ряд интересных сведений сообщила Доротея Мораветц, из известной семьи в Больцано, которая отдыхала каждое лето у подножья Шилиар. И для нее самые приятный период там был в 1920-1930-е гг. Во время нашей приятной встречи в Сан-Константино она рассказала мне, как девочкой она познакомилась с госпожой Марией Шидловской-Фридман, которая обратилась к ее отцу Альчиде Мораветцу за финансовой консультацией. Доротея тогда гуляла тогда со своим отцом, и госпожа Фридман захотела говорить с отцом на русском, выученном во время его пребывания в плену в России. Девочке такая секретность показалась обидной… Тогда, как помнит Доротея, Мария Фридман особо дружила с Валентиной Бродской, второй женой Марка Шагала, которой в 1939 г. пришлось бежать в Лондон из-за своего еврейского происхождения. Вава, как ее звали друзья, занималась модой и перемещалась по разным столицам Европы; она дружила и с Эллой Мумельтер, двоюродной тетей Доротеи, которая и пригласила ею впервые в Сиузи. Однажды, после окончания войны, Элла и другая тетя Доротеи, Паула, отдыхая на Лазурном берегу, отправились в Сен-Поль-де-Ванс навестить Ваву. Однако садовник в широкополой шляпе заявил, что Вавы нет. Позднее по фотографиям они поняли, что «садовником» был сам Марк Шагал.
Фридманов неплохо знал и Людвиг Грёбер, штукатур, который каждый год подновлял их виллу – отец Вероники Грёбер, архитектора, вместе со своим мужем Альбертом Ортнером реставрировавшая виллу Фримдман для ее новых владельцев.
К маленькому Людвигу госпожа Фридман-Шидловская любила обращаться по-немецки: «Du bist mein Kind» [Ты мое дитя]. Однажды после смерти мужа она, открыв сундук, достала в слезах его разного рода награды и дипломы. Показывая всё это детям, вдова повторяла: «Почему вы не плачете?». Еще один посетитель того дома – Мария Бидоли, живущая прямо напротив виллы Фридман. Она дружила со своей сверстницей, Ниной Вальдер: часто, когда взрослых не было дома, девочки с большой радостью заводили родительский граммофон.
В 1934 г. скончался Сигурд Ибсен, а спустя 18 лет – его супруга. Дети, Ирене и Тулла, продолжали посещать Сиузи. Об их детских играх до сих пор напоминает каменный кукольный домик в саду. И позднее на виллу Ибсен часто приезжали люди искусства, в особенности – представители мира театра и кино, которые знакомились с библиотекой и реликвией литературной династии из Норвегии. В 1968 г. у виллы Ибсен появился новый владелец, Руди Буратти.
Выше мы рассказывали, что граф Бобринской, державший в Германии свои капиталы, в одночасье потерял их – в результате катастрофической инфляции и шоковой валютной реформы. Теперь нужно было найти средства для выживания, и он открыл на территории своей виллы кафетерий для легких закусок, а часть жилья решил сдавать жильцам.
Его ухоженный сад теперь стал главным источником энергии и надежды, конкретным пространством, дававшим радость и покой. Работая в саду, ему удавалось отгонять грустные воспоминания и мысли. Граф часто садился у кустов роз и долго вдыхал их опьяняющий запах. Сад, становившийся пейзажем его души, возвращал ему спокойствие и, пусть и временно, утолял ностальгию и меланхолию.
Позднее всю свою виллу ему пришлось преобразовать в пансион. Обедневший аристократ потихоньку продавал свои ценные вещи, фарфор[42], серебряные столовые приборы, предметы искусства, превосходные охотничьи ружья.
Уже в 1921 г. он таким образом переоборудовал свою виллу под пансионат на 12 постояльцев, удалившись жить в полуподвал. Свой прежний образ жизни он, понятно, поддерживать не мог. Продавал местным жителям и курортникам свои розы, а также спаржу, и, как будто бы, болгарское розовое масло, имевшееся у него в запасе.
В 1936 г. старый граф был вынужден продать всю виллу – новыми ее собственниками стали Йозеф Паттис и Мария Гассер, хлебопеки из Вал-ли-Тирес.
На вырученные деньги граф со своей женой и компаньонкой перебрался в маленький домик в центре Сиузи, появившийся в 1928 г. и затем расширенный[43].
Это был простой скромный домик в два этажа, в задней части которого находились приятные деревянные веранды с видом на Шилиар. От некогда воистину графского достояния ничего не осталось – только книги и личные бумаги.
Алексей Алексеевич прожил два года в новом жилище. Конец 30-х гг. не был милостив для рода Бобринских. Осенью 1937 г. скончалась племянница графа Анна Владимировна, дочь брата Владимира, который в свою очередь умер в начале 1938 г. Другой племянник, сын сестры, князь Дмитрий Петрович Святополк-Мирский, блестящий филолог, бывший участник белого движения, вернувшись на родину, был арестован в 1937 г. и умер на Колыме в июне 1939 г.
Алексей Бобринской скончался 4 декабря 1938 г. от отека легких. Его похоронили на погосте церкви в Кастельротто, в некатолической зоне, слева от мемориала павших на Первой мировой войне. На надгробной плите внизу выгравировано его имя, к сожалению, почти стершееся: Conte Alessio Bobrinski / 1861–1938.
На похоронах местное население выразило почтение к покойному, украсив его могилу венками и гирляндами. На одном венке стояло: «Wohltater – dankbare Bevolkerung» (Молчаливому благотворителю от признательных жителей). Стало известным завещание графа, который оставил свой домик муниципалитету Кастельротто для устройства тут детсада.
Вдова Мария Дмитриевна установила на могиле мужа надгробный крест в русском стиле, подобно тем крестам, которые изучал ученый во время его экспедиций по Русскому Северу (схожий крест граф поставил и на могиле своей первой жены). Это – редкий для Тироля сакральный монумент, уникальный в историческом и художественном плане. К сожалению, он был серьезно поврежден – вероятно, когда тут неаккуратно шли работы по реконструкции каменной ограды кладбища.
В год смерти графа новый владелец его виллы, Йозеф Паттис, расширил первоначальное здание, добавив длинный флигель. Позднее она перешла в собственность его дочери Зиты (названной в честь последней австрийской императрицы), родившийся в 1915 г., а в 1939 г. вышедшей замуж за Оскара Эггера из Больцано, работника торговли.
На вилле продолжал действовать пансион, устроенный еще графом. Управление поручили чете Валиер, родителям известного художника Вилли Валиера: они держали в Сиузи также кафетерий и содержали еще одну гостиницу на Адриатике. Во время войны пансион конфисковали немцы ради устройства тут санатория для раненных офицеров. На стене бывшего дома Бобринского вырезали нацистскую свастику. Говорят, что тут работало также бюро Ahnenfoschung, занимавшееся проверкой чистоты арийской расы, и что здесь будто бы был склад ценных вещей, изъятых у еврейского населения… В любом случае, тут постоянно сновали люди, звучала музыка на вечеринках…
Супруги Паттис после конфискации гостиницы остались жить в Сиузи, и, несмотря на то, что немцы в итоге бесславно ушли, им пришлось немало потрудиться, чтобы возобновить права на собственность.
Вскоре после войны скончалась эстонка Вен, верная компаньонка Бобринских, которая продолжала жить с вдовой. Ее могила не сохранилась; скорей всего ее погребли вместе с графами на кладбище в Кастельротто. В местных метрических книгах удалось найти запись: «Элива [sic] Вен, дочь Карла и Ольги Зиновской, родилась в Таллине 26 мая 1867 г., евангелической веры, <…> скончалась в 19 декабря 1951 г. от паралича сердца в Сиузи, похоронена на кладбище в Кастельротто 21 декабря».
Вдовая Мария Бобринская, оставшись совсем одной, вела замкнутый образ жизни; похоже, что ее навещала только Александра Ферзен. Иногда она давала уроки русского языка – в том числе тем же сестрам Ферзен. Из малочисленных свидетелей тех долгих одиноких лет назовем Густля Кринцингера, который в 50-е гг. был ее соседом и ежедневно встречал вдову, крайне сдержанную, всегда в шляпке с черной траурной вуалью. Присутствовал он и на похоронах ее супруга, хотя лично не был с ним знаком. Тогда на кладбище в Кастельротто собрались все местные жители, а молодой Густль играл в оркестре траурную музыку.
Вспоминает о графине и профессор Клаус Трокер:
Эта была замкнутая женщина, очень вежливая, с обаянием загадочности. Когда я шел за парным молоком мимо ее дома, часто видел на веранде. Она меня ласково подзывала и я заходил, не без опаски – из-за ее овчарки. Дом был скромный, но красиво убранный. Мария Дмитриевна дарила мне марки от писем, которые приходили к ней со всего мира. Эти воспоминания стоят как живые предо мною.
Граф, задумавший оставить свой второй дом в Сиузи в дар муниципалитету Кастельротто, незадолго до смерти стал приводить его в порядок и пожелал покрасить его каменные части. Работами занимался штукатур Антон Грёбер. Людвиг Грёбер, его сын, который пошел по стопам отца и тоже работает штукатуром, вспоминает, что долгое время труд отца оставался неоплаченным – скорей всего, потому что у вдовы не было средств. Однако потом, спустя годы, муниципалитет, вступивший во владение домом, заплатил-таки Грёберу.
Дом Бобринских долгое время стоял пустым, а потом в него вселились незаконным порядком посторонние люди. И здесь посмертная воля графа, его стремление к благотворительному делу оставалось забытым, неучтенным…
К сожалению, сегодня этого дома больше нет: на его месте возникли две небольшие виллы. Ни школа, ни детский сад, не здание, имеющее какое-либо общественное назначение… как ему бы хотелось. В 2013 г. муниципалитет Кастельротто принял решение выставить на торги бывший дом графа в двух частях. Аукцион объявили, чтобы использовать вырученные средства для строительства «Дома природного парка», на месте старой начальной школы в Сиузи. Торги выиграли муниципальный советник Кастельротто Кристоф Сенонер и адвокат Альфред Муслер[44]. Больше нет даже знака «Тропа Бобринского», который жители Сиузи некогда поместили, чтобы напоминать о нем. Эта тропа соединяла через луга его виллу и последний дом…
Однако недавно муниципалитет Кастельротто наименовал библиотеку Дома Природного парка именем графа Бобринского…
Когда я навестила Людвига Грёбера, он, несмотря на хлопоты по переезду, любезно нашел время для воспоминаний об Алексее Бобринском. Он был еще мальчиком, когда его отец начал работать на дому у эмигранта. Граф и штукатур стали друзьями. По специальному пункту завещания Бобринской оставил Грёберу великолепное двуствольное охотничье ружье, в роскошном кожаном футляре. К сожалению, ружье это пришлось продать. Людвиг помнил, что у графа в России скончалась первая жена, и он потом приехал в Тироль со своей второй супругой, тоже русской. О второй жене запомнилось, что она вышила узором подушку, на которой покоилась, на смертном одре, голова первой супруги.
Мария умерла 9 июня 1957 г. Ее похоронили в одной могиле с мужем; появилась и металлическая дощечка с ее именем и датами рождения и смерти. Рядом с этой могилой – могила графини Ферзен.
В ноябре 2008 г. в Южный Тироль приехал навестить меня таджик-востоковед Давлат Худоназаров, который желал увидеть также и его надгробие. Вот его впечатления:
На другой день самым ранним автобусом из Больцано я вновь добрался до Кастельротто. Солнце еще не взошло. Безлюдные улочки курортного горного поселка в межсезонье казались совершенно безжизненными, лето позади, а до снежной зимы еще не скоро, тишина, кладбище в полном покое. Можно спокойно размышлять о судьбе графа.
Едва появившиеся из-за холмов солнечные лучи коснулись основания надгробного памятника графу – под боковым светом надпись с его именем проявилась отчетливо. Это было самое благодатное время для обозрения памятника. На нем приобрели рельефность фигурки святых, их пропорции гармонически сочетались с обрамляющим их кругом и с крестом в целом.
Надгробие графу напоминает памятник на могиле Николая Андреевича Римского-Корсакова, который был сделан по рисунку Николая Рериха. Основой для обоих памятников послужил древнерусский крест, именуемый «новгородским». Самый известный, «Алексеевский крест», выполнен во второй половине 14 века по заказу архиепископа Алексея. Однако в отличие от «Алексеевского креста», для которого круг служит как бы ложем, памятник графу ближе в своей основе к более ранним образцам новгородского креста. Крест и круг в нем суть продолжение одного другим, лики святых обрамлены рамками и «вмонтированы» в святой крест, образуя на нем иконостас из пяти икон и строго повторяя своим расположением форму креста[45].
Граф, исследуя народную культуру, интересовался также каменной резьбой, и его изыскания вошли в книгу «Резной камень в России» (Москва, 1916). Особый его интерес вызывали надгробия, и он подготовил особый альбом, куда должны были войти более 200 фотографий – однако из-за революции эта публикация не состоялась.
После смерти ученого его вдова отправила ценнейшие библиотеку и архив этнографа в Прагу, в эмигрантский искусствоведческий институт, основанный Н.П. Кондаковым. Об этом говорится и в некрологе, написанном коллегой Бобринского, Д.А. Расовским[46].
Позднее всё это отправили, как тогда казалось, в более надежное место – в Белград. Однако в апреле 1941 г. югославская столица подверглась бомбардировке нацистской авиации, и книги и бумаги этнографа погибли в пожаре. Вот как рассказывает об этом один из директоров института Кондакова Н.Е. Андреев: «в первом же налете на Белград был разбит бомбами дом, где помещалось отделение Института Кондакова. Погибли Расовский и его жена Ирина Николаевна… Дошли сведения, что часть библиотеки в полуобгорелом виде еще существует. Мы снеслись с Острогорским…. немецкие военные власти в Белграде дали распоряжение погрузить остатки имущества Института Кондакова на военные грузовики и привезти их в Прагу. В один прекрасный день пришли два грузовика с бренными остатками того, что мы туда увозили. Мы договорились с Е.И. Мельниковым и взяли его обратно в Институт на жалованье, чтобы он специально занялся разбором всего, что вернулось, и составил бы полную картину, что привезли и что погибло».
К сожалению, несмотря на неоднократные запросы и поиски Д. Худоназарова и М. Талалая, конкретных следов архива и библиотеки Бобринского в Праге найти не удалось[47].
Смерть графа Бобринского закрыла собой целую страницу истории Сиузи. Однако и позднее здесь продолжали бывать русские эмигранты. Согласно рассказам Доротеи Мораветц на мызе Треффенхоф в Сан-Валентино долгое время проживала ее подруга Маруся Флидер, сестра известного коллекционера Морозова. Он много путешествовал, проводя время преимущественно в Париже. В его собрании находились картины Пикассо, Брака и иных, которые были во время революции национализированы и позднее вошли в состав московского Музея изобразительных искусств им. Пушкина. Флидеры прибыли в Сиузи в 1941 г., и оставались тут несколько лет, однако в 1944 г. их выслали отсюда как «нежелательных лиц». После войны они обосновались в Инсбруке, а их дети уехали в Америку.
Каждый год в Сиузи приезжало семейство Ширковых, уже упоминавшееся. Тогда они жили в Риме, но любили со своими тремя детьми проводить летние каникулы в Альпах. Позднее они переселись в Англию.
Уроженец Вены Рудольф Бинг, работавший в 1950–1972 гг. директором нью-йоркского музея Метрополитэн, получивший от британской королевы титул баронета и сэра, в 1960-е гг. часто отдыхал на вилле Мирабелл – вместе со своей женой Ниной Шеменской, известной русской балериной. Благодаря дружбе Шеменской с Валентиной Бродской, супругой Шагала, в фойе Метрополитэна появился огромный витраж работы маэстро. Нина гуляла по Сиузи с таксой по кличке Пик.
Гостиница Мирабелл была возобновлена уже в 1946 г., однако только в 1960-е гг. ее владельцы Оскар Эггер с супругой Зитой Паттис вновь вступили во владение. С началом Второй мировой войны чета уехала из Сиузи в Инсбрук, где Оскар был мобилизован в Вермахт, побывав позднее на фронтах в Норвегии, России, Польши, Венгрии, Румынии, Болгарии. В Сиузи он некоторым образом сохранил наследие Бобринского – мебель, фарфор, утварь, стараясь не потерять аристократическое изящество убранства и передать его сыновьям, среди которых Александр Эггер особенно проникся важностью сохранения идентичности виллы.
В настоящее время гостиница «Silence & Schlosshotel Mirabell», как она теперь официально называется, полностью модернизирована и реставрирована. Как и прежде она погружена в роскошный сад, откуда открывается волнующий вид на Сиузи и Шилиар. По-прежнему тут хозяйничает семейство Эггер, привнесшее в интерьеры дома тепло и гостеприимность тирольцев. В этом тихом месте перемешались реликвии жизни и быта русского аристократа – керамика, деревянные изделия, предметы прикладного искусства, фарфоровая утварь – с элементами современности, что создает вместе уникальное очарование. Теперь гостиница снабжена бассейнами, закрытым и открытым, сауной, центром beauty, панорамными террасами; как и прежде гостям дают отведать домашние пирожные и варенье.
От графа в Южном Тироле остался чемодан с книгами, ожидающий своей очереди на поезд «Ницца-Москва», вновь пущенный 25 сентября 2010 г. и проходящий через Больцано[48]. Это – не те книги, которые он написал и опубликовал, а те, которые он любил читать и перелистывать. Вероятно, он не думал, что эти книги когда-нибудь вернутся в Россию. Они были нужны ему здесь, в Тироле – для его обширных научных занятий в качестве пособий по сельскому хозяйству, географии, математике, физике, лингвистике, метеорологии, зоологии, садоводству. На нескольких стоит каталожная этикетка, на иных – только инициалы Алексея Бобринского.
В тот момент, когда я писала эти строки, чемодан с книгами графа стоял у меня дома, вызывая во мне определенное волнение: мне казалось, что вещи, бывшие у изгнанника, а теперь – временно – у меня, приближают меня к этой личности, что и сама эта личность мне очень близка. И это – действительно так…
Этот чемодан как будто бы забыли, вместе с другими вещами, на чердаке Майи Ферзен в Сиузи, в намерении отправить в Россию. Благодаря Давлату Худоназарову, навестившему Майю осенью 2010 г., часть библиотеки графа была обретена вновь. К сожалению, когда я, в далеком 1983 г., начала первые поиски по биографию Бобринского и его наследия, мне сказали, что ничего не сохранилось….
Как оказалось, на чердаке хранилось целых три чемодана с книгами, а также тетради с обрывочными и мало разборчивыми записями графа, около 30 стеклянных фотографических пластин-негативов, снимки русской религиозной архитектуры и ряд деревянных изделий.
Однажды чемодан с книгами графа будет занесен со станции в Больцано в вагон поезда «Ницца-Москва» и отправится в обратный путь – спустя почти сто лет.
Из Москвы они должны были «поехать» дальше – в имение Бобрики, в маленький мемориальный музей, который собирает по крохам память о блестящих владельцах этого имения, составивших славу европейской культуры, забытых и отвергнутых, но ныне вспоминаемых вновь.
Перевод М.Г. Талалая
II. Биография Николая Николаевича Бобринского
Вера Сергеевна Бобринская
Публикация М.Г. Талалая[49]
Николай Николаевич Бобринский родился 17 апреля 1927 года в Москве в доме № 26 Трубниковского переулка, в одном из уцелевших от перестроек уголков в центре старой Москвы, где наряду с изящными дворянскими особняками соседствуют многоэтажные дореволюционные доходные дома. В таком доме до революции обширная квартира принадлежала семье деда Николая Николаевича, графа Алексея Алексеевича Бобринского. После революции семью из квартиры выселили и родителям Николая Николаевича дали комнату во флигеле, небольшом трехэтажном домике, стоящем во внутреннем дворе; там и родился Николай Николаевич. Разумеется, комната была в коммунальной квартире, где кроме Бобринских жило еще три семьи.
Комната, которую занимали Бобринские, была довольно большая, и потому они разделили ее фанерными перегородками на две маленькие клетушки и одну довольно большую комнату, где семья обедала, принимала гостей, и где стоял продавленный диван, на котором в случае необходимости гость укладывался спать. Угловая маленькая комната служила кабинетом отца Николая Николаевича. Самой приятной ценностью маленькой комнаты была ее полная изоляция: то, что говорилось в ней, подслушать было нельзя. Потом дверь в нее обычно закрывали, что позволило поставить в углу киот с иконами, а рядом гипсовый барельеф Мадонны с Младенцем. В тридцатые годы запрещалось иметь дома иконы, особенно преподавателям, да к тому же профессору, каким был Николай Алексеевич, отец Николая Николаевича. Но мать его, графиня Мария Алексеевна не позволяла прятать иконы: «Они охраняют нас», говорила она, так и оставались иконы во все времена гонений на Православие.
Удивительное впечатление от стиля квартиры Бобринских испытывали все, приходящие к ним. В ней они попадали в особый мир еще дореволюционной России. Портреты, картины и множество фотографий покрывали стены. Старый, ручной работы ковер висел над диваном, перед обеденным дубовым столом стояли массивные, обшарпанные кресла и стулья с резными спинками. Комнату украшал комод красного дерева начала XIX века и резной висячий буфет. К внутренней стене прижималось пианино, а на нем – целая семья бронзовых статуэток, вазочек всех размеров и других вещиц, чудом сохранившихся от прежних апартаментов. И посетитель испытывал ощущение, что из суетливых серых буден советских времен, из обезличенных квартир московских горожан, он попал в мир, где живут люди прошлого XIX века, неизвестно каким образом уцелевшие.
Семья Бобринских была первоначально большой: у Марии Алексеевны родилось пятеро детей. Но ей пришлось пережить страшное для женщины горе: она потеряла четверых детей, и остался у нее только один сын, самый младший Коленька. На нем она сосредоточила и любовь свою, и стремление воспитать в нем православного русского патриота, человека образованного с самым широким кругом интересов. Много унаследовала Мария Алексеевна от своего деда, Алексея Степановича Хомякова, в том числе стойкость в житейских невзгодах, неистощимую энергию и предприимчивость и несчастья не сломили ее духа, не уменьшили ее доброжелательность и интерес к людям. В квартире Бобринских всегда вечерами собирались многочисленные друзья и знакомые: «Трубниковское гнездо» было известно всей Москве. В этой гостеприимной квартире подолгу живали те друзья, что по разным обстоятельствам на время не имели крова: всем там находился приют.
Вот в такой атмосфере рос Коля Бобринский, добрый и чуткий мальчик, страстно любивший поэзию – уже в детстве он знал наизусть множество стихов. В школу он поступил только в четвертый класс, школьную программу младших классов прошел дома, где его обучала бывшая преподавательница гимназии; надо сказать, неплохо обучала. Он хорошо знал историю, литературу, французский язык. Он не стал ни пионером, ни комсомольцем. В 1945 году Николай Николаевич поступил в Московский Университет. По вкусам он был типичным гуманитарием, но отказался от гуманитарной карьеры, которая в сталинские времена была неизбежно сопряжена с чудовищной ложью, и поступил на географический факультет.
Годы в Университете – одни из самых светлых в жизни Николая Николаевича. Группа их была многочисленной и дружной. Они ездили в экспедиции в район Серпухова, в Хреновской бор Воронежской области; Николай Николаевич работал коллектором почвенного и ландшафтного отряда. Самые теплые и дружеские отношения сохранились у Николая Николаевича со своими сокурсниками до последних дней его жизни.
В 1950 году Николай Николаевич окончил Московский университет по специальности физическая география. Учился он хорошо: посредственные оценки имел только по политической экономии, основам марксизма-ленинизма. Конечно, трудно было в те годы быть вне комсомола и придерживаться тех взглядов на советскую действительность, что Николай Николаевич сохранил с детских лет, но выручала доброжелательность товарищей, которые любили Николая Николаевича за его добрые и ровные отношения со всеми, постоянное желание прийти на помощь.
После окончания Университета Николай Николаевич сначала работал инженером-почвоведом 1-й Прикаспийской комплексной экспедиции, а после завершения ее, устроился геоморфологом в аэро-геологическую экспедицию, где проработал 13 лет. С весны до осени приходилось работать в глухих таежных лесах Сибири, маршруты прокладывались по заболоченным местам и горным тропам, и Николаю Николаевичу пришлось испытать все трудности жизни геолога в полевых условиях. После длительной болезни Николай Николаевич ушел из экспедиции и поступил в библиотеку Московского общества испытателей природы (МОИП), где и проработал до самой своей кончины.
В библиотеке МОИП весьма ценили Николая Николаевича: его знание европейских языков, широкая осведомленность во всех естественных науках сделали его ведущим сотрудником. К тому же Николай Николаевич никогда не отказывал в просьбе перевести статью, подобрать нужные материалы.
После выхода на пенсию Николай Николаевич смог работать в библиотеке сначала два, а затем один день в неделю и тогда он впервые полностью реализовал свои литературные возможности. Вот что пишет сам Николай Николаевич в своей автобиографии: «Наклонность к писанию была у меня всегда, в школе мои сочинения неизменно пользовались благосклонным вниманием учителей. Позднее, во время пребывания в экспедициях, я предавался эпистолярной деятельности, подробно и красочно изображая в своих письмах картины природы якутской тайги. Первая моя публикация появилась в i960 году в книге моего отца, посвященной животному миру и природе нашей страны. Но систематически писать я начал лишь по выходе на пенсию. Первым моим крупным произведением стал исторический роман ’’Сын императрицы’’, посвященный жизни моего предка первого Бобринского». Роман этот с небольшими сокращениями был напечатан в журнале «Москва» №№ 8, 9 за 1993 год (в 1996 году Николай Николаевич был принят в Союз писателей).
Вторым значительным творением Николая Николаевича стала историческая повесть «Жизнеописание митрополита Макария», знаменитого церковного деятеля XVI века, славного архипастыря стада Христова, прославленного Русской Церковью в 1988 году. Повесть напечатана в «Роман-газете» № 1 за 2000 год. Основой этого повествования послужило научное исследование архимандрита Макария (Веретенникова) и архивные материалы времен Иоанна Грозного. В этих двух своих произведениях при строгом следовании историческим фактам Николай Николаевич показывает жизнь общества тех далеких времен на фоне характерных бытовых подробностей, что дает занимательность и живость изложению. Особую оригинальность придает повестям несколько стилизованный язык эпохи XVI и XVIII веков, язык их литературных и исторических героев. Кроме этих крупных произведений, Николай Николаевич неоднократно печатался в разных газетах и журналах, особенно часто в православной газете «Благовест». Очерки «Поездка в Святую землю», «Оставил частицу своей души», ряд статей, и наконец последний его небольшой труд – «Последнее причастие» о смерти и вечности. Это было словно и его прощание с жизнью.
Николай Николаевич задумал написать роман или повесть о жизни своих родителей, об их окружении и об их квартире – дворянском гнезде сталинского времени. Но этому замыслу не суждено было сбыться. Надо сказать, что в последние годы Николаю Николаевичу было трудно писать: сказывался возраст, частенько побаливало сердце. Недаром как-то записал он: «Когда у меня не клеится с моими писаниями, я сам напоминаю себе плотника, орудующего с тупым рубанком. Рубанок бессмысленно скользит по доске, не оставляя стружки. Это как бы мысль скользит, не принося плода духовного. Но вот усилие – и рубанок въелся в целину доски, и пошла и пошла извиваясь, душистая стружка. И жизнь приобрела смысл, и я недаром существую. Прекрасные минуты!».
Девяностые годы открыли для Николая Николаевича новые возможности, о которых ранее он и мечтать не смел. Осуществились его давнишние мечты: он с группой паломников ездил в Иерусалим, в «Святую землю». А всего за год до кончины своей Николай Николаевич был в Италии, в Бари и приложился к мощам святителя Николая. По возвращении из Италии он написал: «Любые благие намерения встречают помощь и сбываются. Сколько таких примеров! Стараюсь теперь отмечать эти благие намерения и обязательно их исполнять, ибо такое намерение есть по существу обет перед Богом».
В 1990 году произошло событие, наполнившее жизнь Николая Николаевича новой деятельностью, имеющей для него особую важность. В 1990 году было образовано Дворянское собрание, куда вошли потомки российского дворянства. Николай Николаевич вместе с кн. Андреем Кирилловичем Голицыным был организатором этого собрания. Он с самого начала его образования состоял бессменным председателем приемной комиссии, членом суда Чести. Особую радость доставляло Николаю Николаевичу общение с людьми, взгляды которых совпадали с его мировоззрением. Вот как писал он об этом: «С годами я все больше присматриваюсь к людям. И общение с людьми дает мне все больше и больше симпатии, а эта симпатия обычно влечет за собой ответную симпатию. Я уверен, что такое общение имеет мистическую сущность. Оно прямо и непосредственно управляется благими силами. Ведь каждый человек имеет образ и подобие Божие, не в фигуральном, а в точном смысле этого слова. Все дело в том, что у нас образ этот затуманен грехом. Но туман греха рассеивается, когда из глаз обоих собеседников изливается симпатия. Общение друг с другом необходимо людям как воздух. Но конечно высшее общение у человека с Богом. Только дается оно лишь тем, кто очистит себя от греха, в ком его божественная сущность прямо стремится в объятия Творца. У простых людей это бывает лишь в краткие минуты молитвенного проявления, у монахов-затворников постоянно. Им уже не нужно общение с людьми, зато они нужнее людям».
Заканчивая биографию Николая Николаевича, можно добавить, что он был всесторонне одаренный человек. Он был неплохим скульптором: его бюсты матери, жены выполнены на достаточно высоком уровне, хотя он специально не обучался лепке. Он великолепно декламировал и часто выступал в Дворянском собрании или на других литературных вечерах.
Первым браком Николай Николаевич был женат на графине Софье Владимировне Комаровской и имел от нее сына Алексея и внука Николая. Вторым браком он женился на Вере Сергеевне Сидоровой, дочери священника, новомученика Сергия Сидорова.
Николай Николаевич ушел из жизни в расцвете творческих сил, всегда готовый помочь ближним, полный доброжелательности, уважаемый и любимый всеми, знавшими его. Он скоропостижно скончался 25 июля 2000 года от сердечного приступа. Он любил говорить: «Человек в сознании окружающих стоит столько же, сколько его идеал».
Идеалы Николая Николаевича оставались всегда высокими и прекрасными.
18. IX.2000 г.