имен воинов, павших за Россию почти полтора века назад. Хрустальные вереницы люстр сияли несметными, нежно-синими алмазными огоньками. Было тихо, просторно, торжественно.
Вчерашний собеседник, знакомый профессор, и Сковородин несколько минут расхаживали рядом, как вдруг профессор приостановился, толкнул Сковородина и шепнул ему:
— Смотрите, какой оригинал впереди нас… такой манеры держать руки при ходьбе я, право, еще не видывал? '
— Действительно, — согласился Сковородин, тоже засмотревшись на идущего впереди. Незнакомец, высокий, плечистый, слегка покачивая седеющей головой, шел по паркету ровным и неспешным шагом, плотно держа руки за спиной. Видно было по всему, что эти заложенные назад руки — привычная для него манера. Его грубоватые крупные пальцы непрестанно двигались, словно помогая мыслям.
Едва вглядевшись, Сковородин, словно по привычке, уже стал понимать безмолвный язык этих энергичных рук — да ведь они же ему давно знакомы!.. И память мгновенно перенесла его в дни Великой Отечественной войны, на берег Днепра, в инженерную часть, которая вначале взрывала, а потом наводила переправы. Сковородин тогда носил погоны подполковника, а руководил теми сложными операциями полковник Травин Галактион Романович. Из-за этого несколько тяжеловесного имени солдаты заглазно звали его «Романыч» или «отец». Могучего сложения, будто налитый неизносимой силой и выносливостью, Травин умел беречь каждого солдата, великолепно знал все заботы и трудности своих воинов, за что и был прозван «отцом». Его инженерская изобретательность соединялась с военной хитростью, которая до конца войны не оставила его, как верная и счастливая звезда. Одной из главнейших причин его удачливости солдаты и офицеры считали умение тщательно обдумывать каждую боевую задачу. «Отец опять что-то задумал», — говорили все, когда видели, как он расхаживает с заложенными за спину сильными рабочими руками. Он всегда жил и чувствовал открыто, среди людей и грозных трудов фронта, и многие его соратники научились «читать» по движениям его сильных пальцев, насколько сложна задуманная им операция.
«Да уж не он ли это? — обрадовался про себя Сковородни. — Ей-ей, он! Он!»
Петр Семенович быстро зашагал вслед и позвал:
— Галактион Романович!
Тот живо обернулся, сразу узнал старого фронтового друга, и оба крепко обнялись.
До начала заседания съезда они успели обменяться первыми вопросами и сообщениями: где и как началась мирная работа каждого и что достигнуто в работе за эти без малого полтора десятка лет…
Во время перерыва они снова встретились в Георгиевском зале, а после заседания пошли вместе обедать.
Разговор вскоре перешел на темы съезда, потом Травин увлеченно заговорил о своем ближайшем помощнике Володе Семенове.
— Твой молодой помощник, как видно, парень с перспективой, — поддержал Сковородин.
— Я еще успею тебя с ним познакомить, парень хороший и очень обещающий, — с горячим одобрением произнес Травин. — Он так разносторонне показал себя в работе, что был избран делегатом на съезд. И всего ему, инженеру Володе Семенову, двадцать пятый год.
«Немногим старше Пети Мельникова», — вдруг, почему-то волнуясь, подумал Петр Семенович.
— Так вот, этот мой славный Володя, — с мягкой улыбкой, красиво осветившей его крупное бровастое лицо, продолжал Травин, — сказал мне: «Знаете, Галактион Романович, сегодня мне особенно часто приходила в голову мысль, какое счастье с молодых лет участвовать в огромной всеобщей работе, чувствуя себя человеком настоящего и будущего!» А потом добавил: «Не думайте, Галактион Романович, что это вроде лирической декламации с моей стороны!» «Что ты, Володя, — отвечаю я, — многие из нас лишний раз об этом же подумали».
— Вижу, оба вы, старший и младший, — большие друзья, — сказал Сковородин.
— Думаю, что мы с Володей, пожалуй, скоро будем и родственниками! — И Травин тихонько закатился таким добрым смехом, что Сковородин даже с невольной завистью подумал: «Вот и мне бы так же о Пете Мельникове рассказать!»
— Крепко подружился Володя с моей младшей, Светланой. — И Травин с открыто счастливым видом развел руками. — Нынешней весной Светлана сдает свою дипломную работу по архитектуре…
Видно было, что Галактиону Романовичу доставляло удовольствие рассказывать о Володе Семенове, которого он считает не только талантливым инженером, но и своим ближайшим учеником. Правда, было время, когда Травин надеялся, что сыновья изберут отцовскую профессию. Но старший сын стал геологом, средний — искусствоведом, а дочь будет архитектором.
— Вот я и стал думать, — продолжал Травин, — если родным сынам мой многолетний заводской опыт не пригодился, надо загод’я подумать, кому и как его передать. Подобрал я группу способной молодежи… и среди них Володю Семенова. Прямо окажу тебе, это самый выдающийся из всех, а ведь сереньких среди них нет… Ей-ей, ясная и смелая голова у этого парня! И вообще, знаешь, Петр Семенович, я убежден, что каждому серьезному деятелю нашей могучей промышленности приятно вкладывать свой многолетний опыт в это, можно сказать, вечно живое мужание поколений. Ведь и нам с тобой кто-то помогал и доброхотно учил нас.
— Только нам с тобой учиться было куда труднее, — заметил Петр Семенович.
— Так ведь и время было тогда трудное — шутка ли, отразить нашествие четыр-над-ца-ти держав!.. Конечно, бывает иногда, что и многоопытный дядя вдруг подумает: «Эх, как нам-то было трудно, а вам, молодые, вроде раз-два и готово…» Словом, знаешь, как бы перенесшись в прошлое, посмотреть оттуда на сегодняшний день стремительного технического прогресса. То есть со старых и абсолютно бесплодных позиций! — даже яростно фыркнул Травин.
— Эге-ге-ге, друг! — понимающе усмехнулся Сковородин. — Не довелось ли тебе хлебнуть нечто подобное?
— Было такое дело, да, к счастью, скоро прошло! — будто отрезал Травин, и его густые широкие брови усмешливо разошлись. — Понять и отбросить слабость своей позиции — значит прибавить себе силы!.. Вот я тебя сейчас с Володей познакомлю!
Володя Семенов, тонкий, высокий, светлоглазый блондин, с женственно-нежным румянцем на худощавых щеках, напомнил Сковородину Петю Мельникова и своей манерой держаться — скромно, с естественным достоинством, но временами и застенчиво.
Во время разговора Галактион Романович заметил высунувшийся из кармана темно-синего костюма Володи уголок конверта, надписанного знакомым почерком.
— Вижу, Володя, Светлана уже отправила послание тебе вдогонку!
— И очень интересное! — весело вскинулся Володя. Вынув письмо из конверта, он сложил его так, чтобы не видно было половины последней страницы. — Эти строки касаются только меня лично… А вот здесь поручение от Светланы нам с вами, Галактион Романович. Светлана очень просит вас, Галактион Романович, включить в ваше выступление вопрос о новом городе на строительстве нашего будущего металлургического гиганта.
— Вот она, быстроногая наша семилетка!.. Еще только определены границы строительства, а наша Светка уже как бы видит перед собой целый город, красивый, современный!.. Но мое выступление, Володя, едва ли состоится: для всех желающих выступить на съезде никак не хватит времени! Все говорят, что сегодня уже будет заключительное слово Никиты Сергеевича. И, значит, ты, Володя, вот о чем отпиши Светлане: на следующем партсъезде я смогу доложить о том, что строительство нашего сибирского гиганта уже в полном разгаре.
— Спасибо! — снова просиял Володя. — Простите… я пойду… в перерыве я еще успею написать Свете, чтобы сегодня же, авиапочтой… — И Володя, откланявшись, прислонился плечом к стене, а его авторучка быстро забегала по бумаге.
— Так и строчит, не беда, что на весу… Чего не сделаешь ради любви! — ласково усмехнулся Галактион Романович. — Ему приятно прямо со съезда девушке написать… ему и духовный мир ее дорог и близок.
«Духовный мир дорог и близок…»— повторил про себя Сковородин, и снова все пережитое будто опахнуло его своим беспокойным крылом. Если бы его дочь Галина чувствовала духовную жизнь Пети Мельникова, ничего похожего на эту злосчастную историю не могло бы произойти!..
Разве не завидно ему сейчас смотреть на этого влюбленного Володю? А на каком безупречном доверии и уважении построены отношения старшего — Галактиона Травина, храброго генерала Великой Отечественной войны, а теперь очень заметного и уважаемого деятеля нашей тяжелой промышленности, и молодого инженера Володи Семенова! Такие же отношения могли на целые годы сохраниться и между ним, конструктором Сковородиным, и Петей Мельниковым. Оттого и было ему, старшему, так тяжко, что эти равноправные отношения, как нечто неповторимо прекрасное и нужнейшее, вдруг разбились вдребезги.
Когда после окончания заседания старые друзья вышли на морозный ветер, Галактион Романович предложил:
— Пройдемся по Кремлю! Когда представишь себе, какую величественную программу созидания приняли мы на съезде и какие обещания Родине дали, не только душа, но и глаза хотят обозревать что-то величественное!
Сковородин согласился. Оба неторопливым шагом обошли вокруг кремлевских соборов и дворцов и вернулись опять к голубым елям вдоль узорной балюстрады, полюбовались на зимнюю Москву. Потом оба признались, что как в комсомольские годы, так и сейчас испытывают чувство, что с кремлевских высот как бы видится им весь Советский Союз.
Выйдя к Александровскому саду, Травин вдруг сказал:
— Пожалуй, не ожидал я, что так меня взволнует то место в докладе Никиты Сергеевича, где он говорил о притоке свежих сил.
— Да, да! Это сочетание молодых кадров со старыми, — вспомнил и Сковородин. — В чем же причина твоего волнения, Галактион Романович?
Но Травин ответил не сразу.
— Ты знаешь, что мой отец был стрелочником, и я сызмальства ходил с ним проверять пути: не прогнили ли где шпалы, не ослабел ли где костыль, а главное — не треснули ли где рельсы. «Вот, сынок, — скажет он бывало, — гляди и учись: вроде бы и мала трещина, не сразу ее заметишь, а вред от нее большой — лопнет рельс, и крушение поезда неминуемое!» И веришь ли, на всю жизнь мне эта трещина запомнилась: бывает, мала, незаметна, какая-то вроде и случайная трещинка, а прозевай ее — будет беда.