— Мы придем к вам, Петр Семенович, сразу после смены, — ответил Петя.
Откинувшись на спинку кресла, Петр Семенович мгновенно представил себе, как через несколько часов вокруг вот этого большого стола дружно разместятся пятеро молодых людей, пять жизней, связанных с его жизнью и работой. Чувство духовной наполненности, так прочно владевшее им на съезде, снова разгорелось в нем, как добрый сухой костер от свежего ветра. Вспомнился Галактион Травин, верная с ним фронтовая дружба, его заветные мысли вслух и его уверенность, что все это, травинское, испытанное, глубоко выношенное, пригодится старому другу и сохранится у него.
«Да, в самом деле, когда я сохраняю воспринятое, заработанное, выстраданное? Когда сознаю и чувствую, что участвую в огромном общем движении вперед, которое остановить невозможно? И важны не только знания, мною лично накопленные, а прежде всего то, насколько полно я их передаю молодым и, значит, действительно вкладываю в общее движение!»
Уже давно не испытывал Сковородин такого подъемного и глубокого чувства свободы и радости верного решения, как сейчас, и этого счастья ничто не могло поколебать.
Беседа молодых новаторов с главным конструктором и его заместителем закончилась поздно, когда в окнах уже густо засинело небо.
Когда все оживленные и приятно усталые стали расходиться, Сковородин шепнул Пете:
— Галинка мне сегодня призналась, что была у вас недавно… Она знала, что я тебя увижу, и просила меня обязательно звать тебя сегодня же к ней. Она ждет тебя… Я сейчас еду домой… могу тебя подвезти. Хорошо?
— Хорошо… — тихо ответил Петя.
Не прошло и десяти минут, как он очутился в теплой маленькой передней под знакомым матовым тюльпаном.
Дверь в комнату распахнулась, и он увидел Галину, ее глаза, ее протянутые навстречу руки. Она была одета совершенно так же, как в тот незабываемый фестивальный день, когда Петя впервые увидел ее. Тот солнечный жаркий день, как некий блистающий мир счастья и красоты, молниеносно возник в его памяти и будто чудодейственно слился с этим зимним вечером и густым снегопадом в черно-синем квадрате окна.
Пете мгновенно вспомнилось, как два-три дня назад он, потрясенный, обнял ее: она показалась ему хрупкой и слабой, как ребенок. Теперь он видел, как много значила для Галины эта первая их встреча после многих дней разлуки: все в ней распускалось, расцветало. Все, что очаровывало его прежде, возвращалось к ней: уже разгорался румянец, блестели темно-карие глаза, нежно играли брови, дрожь улыбки пробегала по губам.
Все на Галине было то же самое, как и в первый день их фестивальной встречи, и даже темно-каштановая девичья коса лежала совершенно так же на груди, а красная ленточка на крутом завитке пламенела, как гвоздичка. Но в самой Галине чувствовалось и что-то новое, чего он не замечал прежде. Она напоминала тонкое деревцо с едва распустившимися почками, озаренное весенним солнцем, — так и Галину озаряла радость возвращающегося счастья. Оба рядышком сели на ее низенький диванчик, и Галина то рассказывала, как проходило для нее «это ужасное, мучительное время», то обращала к Пете сияющий восторженными слезами взгляд.
— Милый, милый!.. Какое счастье любить тебя!.. Я все, все сделаю, что ты захочешь!
— А если я захочу, чтобы мы больше не откладывали? А если я сию же минуту скажу об этом старшим Сковородиным? И если мы оба пойдем к ним и скажем это? — залпом спросил Петя.
— Ну… скажи, скажи!..
*
Когда час спустя молодые люди вышли на улицу, Галина с тихим смехом прислонилась к Петиному плечу.
— А-ах… этот один-разъединственный бокал шампанского все еще шумит у меня в голове!.. Я же только под Новый год пью шампанское, а сегодня на меня оно ужасно сильно подействовало… ах, в глазах у меня все еще какие-то золотые кружочки так и вертятся! Отчего это? Ах, это от счастья, от счастья!.. А ты? Почему ты молчишь, милый?
— Я? Тоже — от счастья! — шепнул Петя, быстро коснувшись губами ее горячей щеки.
— Помнишь, мама сказала, что более тридцати лет назад, в студенческие их времена, у них была помолвка с папой… а вот сейчас оба они уже отмечают нашу с тобой помолвку. А я при этом слове подумала, что тебе, наверно, покажется смешным это слово «по-молв-ка-а…».
— А что в этом слове смешного?.. «Помолвка» от слова «молвить», «молва»… то есть что-то объявленное вслух… и понятно, с уважением и радостью… как видишь, все понятно.
— Знаешь, а потом я еще раз испугалась, вдруг тебя рассмешит мамина просьба: «Милые мои, умоляю, дайте срок — ведь надо же как следует подготовиться к этому торжеству!» Но ты с таким добрым лицом кивнул, что я чуть не расцеловала тебя за это!.. Ой!.. Я не кажусь тебе смешной?
— Что ты, родная… в тебе все еще впереди.
— Ты хотел сказать «у тебя», «перед тобой»?
— Нет, Галиночка, именно так: в тебе самой все еще впереди.
— Во мне самой?.. Что ты этим хочешь сказать, Петя? Не понимаю, почему ты именно так выразился: в тебе самой…
— Да потому, что именно в эти последние дни мне открылось в тебе, Галиночка, какой ты можешь быть, ты сама! Ты можешь быть решительной, смелой… ты можешь и сквозь боль душевную и физическую чувствовать сильно и глубоко…
И Петя напомнил ей о вечере, когда она пришла к Мельниковым нежданно-негаданно и будто «мост перебросила в будущее».
— А какая же я была зарёванная… у меня даже сердце на минутку сжалось: батюшки, до чего же от слез глаза, нос, губы распухли, до чего же я нехороша!
— Что ты, что ты!.. Да еще никогда не казалась ты мне такой чудной и родной!
— А я думала, что ты меня просто жалеешь, не хочешь огорчать… Прости, прости, что я так подумала о тебе! Поцелуй меня… докажи, что ты за это не сердишься на меня…
— Ну… вот, вот!.. — Петя, быстро притянув ее к себе, поцеловал в глаза и губы.
Они шли в синей тени, под пышными навесами заснеженных деревьев, которых так много посажено было на Проспекте Мира.
— Не замерзла? — шепнул Петя, прижимая к себе ее локоть.
— С тобой-то!..
— А все-таки возьмем машину… вот и зеленый огонек!
— Сначала к нашим гигантам! — предложила Галина, когда оба сели в такси.
Через несколько минут оба уже были там. Как и в тот памятный вечер в начале зимы, Галина побежала через площадь и остановилась напротив постамента, где, высоко подняв серп и молот, стояла могучая пара двух стальных гигантов — рабочий и колхозница. Как и тогда, на головах у них белели снежные шапки, чему Галина по-детски обрадовалась, а потом помахала им рукой в белой пуховой перчатке.
— Мне так и кажется, что они смотрят на нас…. А тебе, Петя? Милый, милый… тебе хорошо сейчас? Хорошо?
— Да… очень… — шепнул Петя, не сводя с нее восхищенного взгляда. А Галина трепетным, словно тающим голосом все спрашивала, ожидая еще какого-то особо желанного ей ответа:
— Ну, скажи, скажи, почему тебе хорошо? Почему ты чувствуешь себя счастливым?.. Наверно, потому, что без любви можно погибнуть? Ты молчишь? Ты не согласен?
— Вот ты боишься, что «можно погибнуть»… Конечно, случается людям ошибиться в тех, кого они полюбили, тосковать, даже отчаиваться., но это еще не гибель. А вот когда человек работать не может и уже ровно ничего не может внести в общее дело, вот тогда он погиб!.. Ты себе представляешь это?
— Ах… но я ведь никогда не думала об этом, а почему не думала, я не знаю… Но вот сейчас я это ясно понимаю!.. Ты не сердишься на меня, что я не сразу это продумала?
— Ну… потом продумаешь, времени у нас впереди хватит! — ответил Петя полушутя и натянул поглубже на лоб ее белую шапочку. — У тебя, Галочка, волосы заиндевели!.. Сядем в машину… куда ты хочешь проехаться?
— С тобой куда угодно!.
Когда оба сели в машину, Галина крепко поцеловала Петю и шепнула ему: «Все, как прежде, все, как прежде!»
А он, нежно перебирая под пуховой шапочкой плотные и шелковистые пряди девичьих волос и наслаждаясь тонким теплом приникшей к его лицу щеки, думал, напротив, о том, что прежнее исчезло и не вернется, а новое требовало размышлений. Ему также и ясно было, что пройдет некоторое время, пока он сможет открыть это Галине. А пока к ней надо относиться внимательно, ласково, терпеливо, но в то же время и настойчиво. На чем же надо настаивать? Галина еще не знает себя, она бывает просто беспомощна перед властью своих мгновенных и постоянно меняющихся настроений. Вот теперь ему понятно, что именно вызвало тот трагический случай, который так дорого обошелся не только Пете Мельникову, его товарищам, но и семье Сковородиных, а чего это стоило самой Галине!.. Ей не хватает глубины и широты, вся ее надежда — прелесть и обаяние ее красоты, ее взгляда, голоса, смеха, каждого ее движения, — и все это словно заранее внушает каждому: «что бы там ни было, мне все будет прощено!» Но теперь ты знаешь, что не все прощается, что высокое не в любви одной!.. Теперь я о тебе знаю больше, чем прежде, и могу сравнивать: вот это в тебе — зерно золотое, глаза твои, затуманенные горячими слезами, слова твои, сказанные мне в тот счастливый вечер, — ведь они, все до единого, как из родника!..
И вот оттого, что я знаю, что в тебе зерно золотое и что наносное, случайное, как сор, всплывающий на поверхность, я верю: придет время, когда ты все это поймешь и будешь управлять собой, укреплять в себе то, что сейчас еще не умеешь ценить,
«Не ценит она ничего! — вдруг вспомнились Пете слова матери. — Любви, преданной ей всей душой, и то не оценила!»
Эти слова, как бы против воли, вырвались у Марьи Григорьевны в один из горьких и глухих вечеров после, как называла она, «убийственного налета» Галины по телефону. Мать произнесла их тихим, будто перехваченным болью голосом, болью за своего так беспощадно и несправедливо оскорбленного сына. Обычная ее сдержанность проявилась и здесь, но сын прочел в этих словах гораздо больше, чем услышал: мать, конечно, хотела подготовить его к неизбежному и полному разрыву с Галиной. А он пожалел и простил ее, и вот все вернулось. Но мать не простила и ничего не забыла. Она не стала мешать возвращению того, что едва не погибло совсем, но ' она не радуется этому. В вечер возвращения Галины к нему мать вышла, чтобы третий не стеснял их. Но, выходя с Галиной, Петя успел уловить в глазах матери потаенный тусклый луч печали. С ней, с этой материнской скрытой печалью, он разминулся в те блаженные минуты: заметил, но тут же забыл и вышел вместе с Галиной, чтобы (без помех!) отдаться радости. А сейчас вот вспомнил: вошла мать, держа в обеих руках покупки — сдобу к чаю.