— Сибирь-матушку!
— Сибирь красивей Кавказ? — вскочив с нар, спросил Амас.— Повтори, Сеня, что ты сказал?!
— Про свою Сибирь сказал!..
— А ты, Сеня, когда-нибудь Кавказские горы видел?
— Не видел, сердешный, но есть и у нас горы — сколько хочешь.
— Настоящие, говорю...
— И я говорю, настоящие. Лучше наших Алтайских нет!
— Вы слышали, что он сказал? — кипятился Амас.— Сам Александр Пушкин про Кавказ писал, сам Михаил Лермонтов про Кавказ писал, сам Лев Толстой писал... А кто про твой Алтай писал? Ну, кто?
— Найдутся и такие, что про Алтай напишут.
Амас соскочил с пар.
— Ты, Сеня, только закрой глаза!—торжествующе сказал он.
— Ну, закрыл.
— Теперь представь себе Эльбрус! Ох, какой гора! Выше, красивей, чем все горы! Снег там, как сахарные головы, круглый год... Быстрые, быстрые ручейки, горные реки кругом, водопады! А внизу... розы цветут... да какие розы! Рай прямо! Такого нигде не увидишь... А яблоки, груши, виноград, абрикосы, персики, мандарины... Есть у тебя в Сибири все это? Есть?
— Вот бы сейчас туда!
— Ух, хорошо! — слышатся из полумрака восхищенные голоса.
Семен Сибиряк молчит.
— Чего, Сенька, молчишь? — не унимается Амас.— А ты вино наше пил? Вспомнишь и уже пьяный, станешь! Кончится война, в гости к нам, Сеня, приглашаю! Женим тебя там!
Семен не ответил. Он взял гитару и слегка тронул пальцами ее холодные струны. Они глухо дрогнули и нежно запели.
— Такая невеста будет,— продолжал Амас,— каких в Сибири у вас нет!.. Глаза — агат, камень такой сказочный есть, даже красивее! Посмотрит на тебя — все скажет! Когда увидишь, как идет она, сам стройнее кипариса станешь! Работать начнет — на истребителе не догонишь! А как обнимет да поцелует!
От этих слов пальцы Сибиряка лихорадочно забегали по струнам.
Теперь все замолчали. Проникая в душу матросов, звучала гитара. Наверное, под ее грустную песнь каждый вспомнил о родном доме, о любимой. И чем больше думал об этом Семен Сибиряк, тем душевнее звучала его гитара.
— А теперь, Амасик, ты закрой глаза.
— Уже закрыл, Сеня!
— Плотнее, чтобы больно было!
— Уже больно, Сеня...
— Представь себе,— пальцы Семена чуть-чуть коснулись струн,— вспахана земля, и нет ей конца и края! А на земле той пшеница «Сибирка»: куда там сравняться Баренцеву морю — похлеще, только колосьями от ветра шумит, как оно в непогоду! Смотришь, и горизонт закрыт! Если бы, Амасик, рядом твой Эльбрус был, то его бы не было видно!..
— Это ты, Семен, лишку хватил,— прервал было кто-то рассказчика.— Своими бы глазами посмотрел на Эльбрус — его не закроешь!
— Ничего не хватил...
— Наши урожаи ни с чем в сравнение не идут! А еще не поднятой целины сколько...
— У нас в Сибири так,— загудели со всех концов землянки растревоженные голоса.— Давай, Сеня... Солнце хлебами сибирскими затмить можно!
Семен молчал, перебирая пальцами струны, играл незнакомые, берущие за сердце мелодии, которые заполняли землянку. От них скупые слова Семена становились еще красивее и убедительнее.
— Когда созреет пшеница, колосья с кулак — до самой земли клонятся, иногда толстущий стебель не выдерживает — ломается. Прислушаешься, а она колос о колос, колос о колос... звенит.
— Понятно, золото ведь! — не удержался кто-то.
— Век бы ее, сердешную, слушал... да прозеваешь — золото-то от спелости сыпаться начнет... И вот выедешь на простор — душа радуется! Словно серебряные линкоры, плывут комбайны в золотом поле! И зерно, будто многоводная Ангара — до краев заливает кузова машин! Отвозить не успевают! Ведешь такой хлебный завод по полю, а самому плясать и петь хочется! Ох, Сибирь-матушка!
— Поэт ты, Сенька! — горячо бросил Амас.— Так сказал, будто я сам вижу!
— Э-э, да это, Амасик, не все...
— Всего, братишка, не обскажешь! — перебивая друг друга, заговорили сибиряки.— Про один наш Кузбасс год надо рассказывать!
Вдруг с силой раскрылась дверь. Погасла коптилка, непрошеная вьюга загуляла по землянке.
— Ну и буран! — плотно закрыл за собой дверь Ерохин и, отряхнувшись, беспокойно добавил: — Потрясающая новость, братцы, беда!
— Какая? — вскакивая с нар, спросили сразу несколько матросов.
— Противник перешел в наступление?
— Нет, хуже, к нам в отряд назначен лейтенант Юрушкин!
На минуту все замолчали.
— Полундра...— уныло вздохнул кто-то.— Из гауптвахты не вылезем!
— Не страшно! — сказал Амас.— Бритва в карман, сапожный щетка — в другой, и порядок!
— Хороший офицер! — обрадовался Гудков.— Жизни своей за матроса не пожалеет!
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Ровно в два часа капитан Углов повел отряд к стоянке катеров. Ноги матросов увязали в сугробах свеженаметенного снега. В двух шагах не было видно впереди идущего. Лица покрывались корочкой льда. Ресницы спаивались тонкими сосульками, было трудно смотреть, а еще труднее дышать...
Чтобы не сбиться с пути, не растеряться, все держались за телефонный провод, протянутый заранее от землянки разведчиков до стоянки катеров. В этот день пурга была особенная, такой еще люди не испытывали на Угрюмом. Поэтому каждый сознавал, что, если отстанет — конец! Закружит, запорошит, измотает его вьюга. А коль уставший человек не догадается зарыться в снег, притулиться где-нибудь к камушку, то он уже не жилец. Но матросов пурга не страшила. Они даже радовались, когда она усилилась: врага застанем врасплох!
Катера с отрядом североморцев шли к вражескому берегу.
Седое Баренцево море грозно бугрилось. Оно бурлило, вспениваясь, вскидывало маленькие суденышки на тупые гребни громадных волн и неумолимо бросало их вниз. Североморцы упрямо рвались на запад. Там, на другой стороне залива, берег врага. Там—заветная тропа к вершине Гранитного.
— Разнесет, как скорлупки! — крепко вцепившись в борт катера, кричит Углов,— Ишь, что делается!
— Катера-то выдержат, а вот люди? — всматриваясь вперед, бросает командир отряда катеров.
— Выдержим!.. Главное, на берег высадиться!
— На этом берегу мы с тобой не раз уже бывали, знакомый!
— В бухточке у Черной скалы, не доходя до берега, где небольшая глубина, с ходу, на развороте прыгать будем! Помнишь, как тогда, у мыса Смерти?
— Тогда такого шторма не было...
— А иного выхода нет!
— Высадим!—Чуприн упрямо смахнул кулаком с огрубевшего в походах лица назойливые льдинки.— Полный вперед!
— Высадите нас, немедленно поворачивайте обратно!
Шторм усиливался. Катера бросало из стороны в сторону. В кубрике матросы, стиснув зубы, жались друг к другу.
— Уже вся печенка наружу! — ругается, стараясь перекричать шторм, Амас.
— Брр, брр, продрог!..— слышится из темноты голос Камушко.
— В плащ-палатку завертывайся!
— А вдруг фашисты узнают? — встревожился кто-то.
— Не узнают, не впервой так! — успокаивал товарищей Сибиряк.— Наш капитан хитрее ихнего Шредера!
— Но и тот, говорят, умная лиса!
Карпов шел с группой катеров, за ними следовал катер номер пять.
Накинутая на плечи плащ-палатка майора покоробилась, ресницы обледенели.
— Скорей бы на место! — он смотрел то вперед, то на посиневших от холода матросов.— На земле жарко будет!
Густо седели гребни невиданных волн. Ширилась, росла морская зыбь. Мчались вперед катера. Как и люди, они покрылись льдом. Рев моторов сливался с рокотом моря.
Ведущий катер вдруг стремительно бросило вниз. Стоявший рядом с Карповым лейтенант Юрушкин подался вперед, судорожно ухватился за майора.
— Полундра! — крикнул кто-то.
На секунду на катере все замерло. Сбоку мелькнул оголенный подводный камень... Суденышко чуть дрогнуло, очевидно слегка коснулось днищем гранита, и пошло дальше.
— Пятый!—тревожно оглянулся назад Карпов.
Было уже поздно: задний катер с ходу ударился о подводный камень. Огромный, вздыбившийся веер брызг медленно осел. Мимо один за другим промчались катера.
— Там люди! — Карпов до боли сжал руку командира катера. Тот развернул катер к месту катастрофы.
Вот за бортом мелькнул человек, второй, третий... К ним полетели спасательные круги и концы тросов.
Троих удалось спасти, но последний, видимо, был тяжело ранен и не мог ухватиться за брошенный ему спасательный круг. Голова матроса то появлялась над поверхностью воды, то снова исчезала.
— Спасем и этого! — Карпов решительно сбросил с себя верхнюю одежду.— А ну, ближе к нему!
— Что вы хотите д-делать, товарищ майор?—встревожился Юрушкин.— Р-р-разрешите лучше мне! Я моложе и здоровее!
Карпов только сердито отмахнулся от Юрушкина: он напряженно смотрел за борт. Там совсем близко мелькнула голова матроса. Майор приготовился к прыжку.
— Куда вы? — тревожно крикнул один из матросов.
Но Карпов уже бросился в море. Нестерпимый холод охватил тело. «Только бы не закоченеть!» Он энергично заработал ногами и руками. Тонущий матрос был недалеко. Еще усилие, и Карпов около матроса. Он уже хотел схватить его, но обрушилась огромная волна и скрыла обоих. Когда Карпов вынырнул, матроса не было видно. Холод, будто стальным обручем, сковал мышцы.
Где-то совсем близко проревел катер. Кто-то неистово закричал. «А может, это ветер?..— В сознании росла тревога.— Человека не могу спасти!..» И опять слышны крики. Вот пролетело и упало рядом что-то круглое — спасательный круг!
Вершина высоты Гранитный линкор. На восточном ее скате прячется между железобетонных дотов, дзотов, острых голых скал извилистая полузакрытая траншея с проломами от снарядов и тяжелых мин.
Впереди, в четырех — пяти метрах от траншеи, ощетинились широкие ряды колючей проволоки. А за проволокой, под покровом снега — противопехотные мины. На проволоке висят пустые консервные банки, продырявленные пулями металлические тарелки, миски, между ними висячие мины, еще не разгаданные русскими матросами, и сигнальные ракеты. Всюду кажется безлюдно, мертво. Но нет! В траншеях пошевеливаются сугробики — под ними греются егеря.