И завершила вызов.
Тот факт, что внук не знает даже базовых фраз, юбиляршу совершенно не смутил. А вот у меня сразу неоднозначно засосало под ложечкой.
Как бы вспыльчивый Стас вместо разговорной речи сразу к боевым искусствам не перешёл.
В итоге номер, в котором остановился Жан напоминает лабораторию. Где я — подопытная мышь, обязанная превратиться в… А чёрт его знает, чего от меня третий час добивается друг. Успокаивает одно — Жан востребованный стилист.
Хотя опять же, если верить его словам.
— Не вертись, пожалуйста, — пресекает он очередную мою попытку повернуться к зеркалу. — И не таких в порядок приводил. Тебе понравится.
Каких «не таких» Жан благоразумно не уточняет. С меня хватило стенаний на тему состояния кожи, лекции о вреде недосыпа и недовольства качеством маникюра. Салонного, между прочим! Сонечка, может, и не асс, но и он был далеко не так демократичен в выражениях.
— Мы же опаздываем! — едва не чихаю в баночку с прозрачной пудрой, не оставляя попыток вразумить это утончённое кудрявое создание. На что голубые глазищи с опахалами пшеничных ресниц, в уже привычной манере закатываются к потолку.
— Ты видела его «bite», дорогая? Такому богатству нужны достойные ножны.
И даже рукой по лицу не хлопнуть — дотронуться страшно.
Шутка ли, пару часов колдовал.
— И это говорит мужчина, который позвал меня замуж… — поизношу на русском, чисто для себя.
На мой резонный вопрос, зачем оно ему надо, Жан глубоко оскорбился и ответил, что друзья познаются в услугах. Правда, сразу же отметил, что услугу эту принято возвращать. Но, по-моему, он просто жутко одинок.
Мне даже льстит такая привязанность этой сумасбродной лягушки-путешественницы. Ещё бы он не возомнил себя Купидоном и каким-то уму непостижимым образом не раскрутил меня на покупку нового платья.
Чего-чего, а умения забалтывать у Жана не отнять.
— Ну серьёзно, зачем это всё? — сдуваю с лица завитую прядь, уныло поглядывая на время. Мы опаздываем уже на четверть часа.
— Ты идёшь в дом к мужчине, в которого влюблена, — выдаёт он как нечто само собой разумеющееся. Настолько бескомпромиссно, что я решаю не спорить.
— Это так заметно?
— Разумеется. Я могу внешне отнять или прибавить тебе пару лет, могу подрисовать улыбку или следы недавних слёз, но только любовь зажигает глаза так ярко.
— А смысл от той любви, если я планирую задержаться здесь самое позднее до весны? Он не может уехать со мной, — произношу, помедлив.
— Тем более, — беспечно заключает Жан и, не прекращая покрывать мои губы помадой, свободной рукой отводит от щеки выбившийся локон. — Живи моментом. Сожаления об упущенном времени зараза неистребимая. Всё остальное прекрасно лечится вином. В любом случае моё предложение в силе. Если до весны ничего не решится, начнём оформлять документы.
— Твоему жизнелюбию можно только позавидовать, — усмехаюсь, разглаживая на коленях свою обновку дерзкого цвета фуксии.
— Завидуют неудачники, а ты бери пример, — подмигивает он мне, отступая на пару шагов назад.
Оценивающий взгляд вызывает желание закусить губу. Но… помада. А затем он, наконец, разворачивает меня лицом к зеркалу. И теперь мне хочется протереть глаза. Но… тушь!
— Шибануться… — забывшись, снова перехожу на русский.
— Без понятия, что ты сказала, но твоё выражение лица лучший комплимент, — самодовольно изрекает Жан.
Не то чтобы я раньше себе не нравилась, просто теперь к природной яркости добавился неуловимый лоск. Минимум косметики — на веках дерзкая подводка, помада на пару тонов темнее платья, и хоть на красную дорожку выходи. Уверенности не убудет.
Рассудив, что цветы всё-таки не подарок, а знак внимания, покупаю букет белых роз. Жан, впечатлившись рассказом о пристрастии главы семьи к самогону, решает презентовать своей печени Анастасии Львовне две бутылки вина — красное и белое.
Явившись на юбилей с опозданием почти в час, убеждаюсь, что для французов пунктуальность пустой звук, и никаких неудобств Жан не испытывает. Впрочем, Анастасия Львовна так рада нашему визиту, что вполне искренне отмахивается от моих извинений.
В прихожей нас четверо: я с Жаном, она и хмурый Стас. Пока я сдержанно отдаю цветы, мой личный купидон уже вовсю засыпает виновницу торжества комплиментами. Благо её знание языка позволяет обойтись без переводчика.
— Я уже не ждал, что ты придёшь, — тихо произносит Королёв над моим плечом.
Он переплетает наши пальцы так ловко и тесно, что я не успеваю поймать момент, когда это произошло.
— Мы здесь по твоей милости? — вопросительные интонации в моём шёпоте только для галочки.
Можно было сразу догадаться, что Стас в сторонке не останется.
— А ты предпочла бы провести с ним весь день?
Он таранит мои губы каким-то просто озверевшим взглядом. Дыхание отрывистое, лицо почти в один тон с белоснежной рубашкой. Я кожей чувствую его ревность, накалившую всё пространство в прихожей.
— Я бы предпочла не отчитываться, — произношу тихо, опуская голову. Стас просит доверить ему свою безопасность, в то время как сам доверять мне ещё не научился. И это не повод для обиды, я понимаю, что всё сложно, но становится неприятно и грустно. — Я с тобой откровенна. Незачем придумывать то, чего нет. Ты нас обоих этим изматываешь.
Пальцы сводит судорогой.
Его или мои? Сейчас не понимаю.
В воздухе густеет взрывная мешанина эмоций: настороженность Жана, неловкость Анастасии Львовны, внутренний конфликт Стаса и мои сожаления.
Не стоило нам сюда приходить.
Виновато смотрю, как Королёв сжимает зубы до скрежета, переводя тяжёлый взгляд на гостя. Будто с трудом удерживает себя в адеквате. Скорее всего, так и есть.
Борется с собой, а больно мне.
А так хотелось сделать его счастливым. Хоть ненадолго. Но не получается, слишком я проблемная. И как исправить это, чтобы не сделать хуже я не знаю. Ведь есть ещё ночные смены. Не сейчас, так в одну из рабочих ночей он всё равно сорвётся.
— Salut, — наконец, здоровается Стас с дружелюбием пули. И словно в нагрузку к мрачному эффекту разжимает наши пальцы, делая шаг вперёд.
Эту битву своему внутреннему собственнику он всё-таки проиграл.
Ручаюсь, была бы возможность — Жан бы сейчас уменьшился в росте.
Глава 38
— Станислав, спустись, пожалуйста, в погреб. Принеси вина из дедушкиных запасов. Любопытно, как молодой человек его оценит.
Анастасия Львовна благоразумно закрывает Жана собой.
Стас замирает, поджимает губы в тонкую линию. И всё.
Она на секунду прикрывает глаза, глубоко вдыхая.
— Крайняя бочка, — уточняет с нажимом.
Королёв даже не шевелится. Только складка между бровей становится глубже.
— Делай, что говорю, — давит она настойчиво. — Пожалуйста.
Стас, наконец, медленно поворачивается на месте. Глаза прищурены, кулаки сжаты. Рукава белой рубашки закатаны по локоть, открывая увитые вздувшимися венами предплечья. Почему-то именно последняя деталь врезается в мозг так ярко, что хочется броситься за ним вдогонку.
Не пойму, что я чувствую. Это не жалость. Наверное, разочарование. Мне просто не по себе оттого, что не получается вернуть ему хотя бы часть той безмятежности, которой он вчера поделился со мной.
— Ася, — тихо зовёт Анастасия Львовна.
С трудом отвожу взгляд от спины Стаса, подавленная осознанием, насколько ему сейчас тяжело. И так жалко становится нас вчерашних. Так обидно оставить здесь всё, что я чувствую… Всё, что он заставляет меня чувствовать. Уехать, конечно, придётся, но весна ещё так нескоро. Сегодня мы ещё рядом. Сегодня можно. Совсем чуть-чуть. А время уходит на пустой негатив.
Но молчание затягивается, а я никак не соображу, меня просто окликнули или уже огласили с какой целью.
Анастасия Львовна качает головой, подняв бровь в своей неповторимой изысканной манере.
— Я провожу Жана за стол. Ну или Жан проводит меня. А ты, будь добра, отнеси Станиславу графин, — она многозначительно улыбается краем губ, постукивая ногтями по костылю. — Ума не приложу в чём он то вино нести собрался. С ночи сам не свой.
Предварительно заглянув на кухню, отправляюсь на поиски… нет, не погреба. Покатое возвышение с резной деревянной дверью бросается в глаза ещё с ворот. Иду на поиски приключений на свою задницу.
Задачу Анастасия Львовна обозначила предельно чётко. Внука к столу нужно вернуть адекватным.
Легко сказать.
Медленно спускаюсь по ступеням. Стук каблуков вязнет эхом в сыром полумраке, оповещая о моём приближении. И Стас ждёт. Стоит лицом к входу, неторопливо выдыхая дым сигареты под свод потолка.
Какое-то время просто смотрю на него, такого высокого, жилистого, злого.
Смотрю, как он гасит окурок, просто растирая фильтр между пальцев.
Продолжаю смотреть, когда он резко сокращает дистанцию.
Сердце, что вот только билось неистово, в момент замирает.
Обрыв.
Механически оставляю графин на полке с разносолами.
Даже пикнуть не успеваю, а его руки — цепкие, жёсткие — уже на моей талии. Горящий взгляд проскальзывает по моему лицу, и губы, которые от этих сигарет всегда немного пахнут шоколадом, замирают напротив моих губ.
Нас ждут. Слепых здесь нет, наивных тоже. Все всё понимают. Но то, чего мы оба сейчас так сильно хотим — неуважение. К хозяевам. К себе. И помады, чтобы обновить слой, у меня с собой нет.
Стас так заведён, что едва ли что-то соображает, всё-таки подаётся вперёд. Но целует строго в шею — высоко, практически под ухом. Целует хаотично, отрывисто, жарко, временами прикусывая кожу зубами аккурат с такой силой, чтобы не оставить видимых следов.
Ведёт. Обоих. Давимся эмоциями. Глотаем отсыревший воздух, как ненормальные.
— Прости, — стонет он хрипло, прижимаясь лбом к моему лбу. — Я не хотел тебя обидеть ревностью. Она меня ослепляет. Пока не понимаю, как с этим бороться.
— Никак, — вздыхаю, перебирая пальцами его волосы.