доски. Нанаец даже ухом не повёл от расстройства. Все тогда заподозрили, что у него в другом ущелье припрятан не один десяток таких дач, но это была неправда, и все это хорошо знали, однако всё равно засомневались. Люди имели право ошибаться, глядя на хладнокровный вид этого человека. Никто не мог поверить, что можно расставаться с личной собственностью так легко, как это делал Нанаец.
Что касается его самого, то, несмотря на знакомство с разбойниками, он ко всем людям относился одинаково ровно, с одинаковой уверенностью в том, что все честны и порядочны, только несчастны порой. Глядя на него, человек начинал верить в свои лучшие качества. Чувствуя стабильность его настроения, люди тянулись к нему, некоторые даже пытались прижаться, чтобы, напитавшись здоровой энергетикой, поправить собственные отношения с жизнью. Они увлекались его идеями и с радостью шли за ним в надежде стать такими же, как он, жизнелюбами. Но людей часто поджидало разочарование – путь к оптимизму был намного длиннее, чем он представлялся вначале, не всем хватало сил пройти его до конца. Поэтому многие считали себя обманутыми задором Нанайца, они злились, накидываясь на него с упрёками. «Это несправедливо! – говорили обиженные. – Вместо того чтобы вывести нас на просторы счастья, ты заставляешь работать!» Им было невдомёк, что оптимизм Нанайца напрямую зависел от его умения трудиться.
Он любил широту и размах предприятий, замышляя такие дела, от которых захватывало дух: если бизнес, так с котлованом, если котлован, так размером с футбольное поле! Вместо лопаты – бульдозер, а вместо палатки – Толковый дом! По-другому ему было неинтересно. Многие завидовали Нанайцу, наблюдая за тем, с каким упорством он ковыряется в сухой земле, зная, что найдёт там если не изюминку, то хотя бы косточку от неё, которую посадит у себя на огороде и будет ждать, пока из неё не вырастет виноград редкого сорта. Такое уже было и не раз. Про него говорили за спиной: «Этот всегда найдёт изюминку в куче дерьма!», подразумевая, что надо быть к нему поближе, на всякий случай. А вдруг там окажется целая россыпь косточек или горсть изюма? В том, что Нанаец поделится с ними, никто не сомневался.
Стихи и песни
Как большинство романтических личностей, Нанаец любил петь песни и сочинять стихи. Давно известно, заниматься этими делами человека заставляет любовь, глубокая вера во всё светлое, во всё хорошее или тоска от безверия и отсутствия надежды. Нанаец пел от любви. Он не мог отличить ноту «до» от ноты «фа», голос его не был приспособлен к передаче звуков разной высоты, он не умел брать дыхание, чтобы хватало на несколько тактов, но это не играло никакой роли, когда на него вдруг накатывало. Происходило это крайне редко, в минуты, когда было трудно выдержать ощущение накопившегося счастья, когда требовалось хоть немного, но освободиться от него, выпустив порцию хорошего настроения наружу. Он пел, когда взгляд на мир давал такой импульс энергии, взбадривающей его тело и душу, что не петь было просто нельзя.
Нанаец чувствовал за собой отсутствие слуха, поэтому очень стеснялся. Он принимался петь лишь в моменты полнейшей безопасности со стороны незнакомых проходимцев, чтобы никто не возмутился в ответ на его концерт. Наклонив голову вперёд, нахмурившись, так что сдвинутые брови топорщились рядом, сойдясь над крупным широким носом, он начинал громко, с большим напряжением кричать, представляя, что поёт. Мажор и минор в его исполнении звучали одинаково бесстрастно, характер песни выдавало лишь выражение лица Нанайца, которое делалось то величаво-торжественным, то скромно-печальным.
Иногда он включал в число своих слушателей жену, очарованную звуками его голоса ещё в молодости, двух дочерей, обожавших отца и без музыкальных способностей, и родителей жены, относившихся к нему весьма уважительно. В Новый год, на Восьмое марта и в День Конституции Нанаец чувствовал себя особенно расслабленно и умиротворённо. В эти дни собиралась вся семья. Ужинали за праздничным столом, вели неспешные разговоры и слушали выступления главы дома. Переполненный ощущением счастья, пропустив пару рюмочек, Нанаец начинал петь. Все тотчас умолкали, глядя на него с невыразимым восхищением, и наслаждались пением до тех пор, пока кто-то по неосторожности не пускал тихий смешок в праздничную атмосферу. Тут Нанаец умолкал. Сначала он принимал вид растерянного человека, которого перебили на самом интересном месте, а потом принимался смеяться вместе с остальными.
Тесть с тёщей, обессиленные от восторга и смеха, остаток вечера доказывали своему зятю, как великолепно он поёт.
– Ну а то, что не всегда можно узнать песню, – кричал тесть, – говорит не о твоих певческих способностях, а о нашем жутком, пещерном невежестве, поверь!
Нанаец, разумеется, не верил, но и не обижался, видя, что любим.
Что касается поэзии. Стихи он писал нечасто, тоже под счастливым настроением, когда уже и песни не хватало, чтобы выразить радость от жизни. Однажды сочинил ёмкое по выразительности четверостишие к Восьмому марта и посвятил его тёще, так как именно она находилась рядом с ним в этот знаменательный момент, угощая холодцом и горчицей. Слова пришли к нему неожиданно, застав врасплох, но зато настолько верные и точные, что Нанаец даже ничего исправлять не стал. Он быстро начеркал стихотворение на салфетке и громко прочитал:
Горчица! Русская горчица!
Горчица милая моя!
На хлеб бы я тебя намазал
И больше не надо…
Тут он посмотрел на примолкнувшую тёщу и, увидев ошеломлённое выражение её лица, решил заменить последнее слово, записанное на салфетке, на другое, менее значительное, но более вежливое по отношению к слушательнице. «…Ничего!» – воскликнул он победоносно. Когда женщина услышала конец стихотворения, она в ту же минуту ушла не оглядываясь в большую комнату, упала на диван и стала плакать, закрывшись руками. Нанаец испугался и побежал за тестем. Тот прочитал стихотворение и тоже упал на диван рядом с тёщей, и тоже начал плакать. Нанаец окончательно расстроился и хотел было бежать за соседями, чтобы и им дать прочитать свой опус, но тесть оторвался от тёщи, с которой он уже обнимался, поддерживая её в этой нечаянной истерике, и прокричал сквозь слёзы:
– Стой! Не ходи! Это семейное дело!
Нанаец остановился на пороге, а тесть утёр кулаком слёзы и уже спокойнее сказал:
– Ну удружил! Ну отчебучил! Ну, злодей, как это тебе удалось?
Тёща подняла своё раскрасневшееся мокрое лицо от диванной подушки и сквозь мелкие всхлипывания пролепетала:
– Ты невероятно талантлив… – И неожиданно принялась что есть мочи хохотать.
Жене Нанаец стихотворение тоже показал, она была филологом, поэтому могла оценить творчество по иным, нежели это сделали её родители, критериям.
– Потрясающий реализм! – не скрывая удивления, воскликнула жена. – А самое главное, соблюдён ритм, невзирая на вынужденную редукцию слова! И при этом не утерян общий смысл, что невероятно важно.
Она поцеловала счастливого Нанайца в щёку и пообещала, что прочтёт стихотворение девочкам, когда они подрастут.
Удача
Жена Нанайца часто посмеивалась, видя, кто именно сопровождает её мужа. Повсюду! Куда бы он ни направился, куда бы ни поехал, какое бы дело ни начинал, он неизменно оказывался под прицелом одних и тех же любящих глаз. Отправляя его на работу или встречая по вечерам, жена говорила, глядя куда-то поверх цветов на подоконнике, и добродушно улыбалась при этом:
– Как она тебя любит! Ах, как она тебя любит!
С восторгом качала головой и прикладывала ладошки к щекам, выражая своё восхищение.
– Кто? – непонимающе оглядывался Нанаец.
– Да вон же, стоит под окном! Посмотри!
– А-а-а… – разочарованно тянул Нанаец, выглядывая из-за шторки на улицу. – Точно, стоит. – Он пожимал плечами. – Чего ей надо, не пойму. Ничего не просит, ничего не спрашивает, только улыбается и намёки странные делает, вроде как зовёт куда-то. При встрече так и норовит кинуть что-то в руки.
– А ты попробуй, сходи за ней! – как-то посоветовала ему жена.
– Скажешь глупость! – отмахнулся Нанаец.
– Или в гости позови! Что же всё на улице да на улице встречаетесь! – не отставала подруга.
– Совсем ерунду говоришь! – возмутился Нанаец. – Зачем мне другая? Ты же знаешь, что мне никто, кроме тебя, не нужен. – В доказательство своих слов он плотно задвинул шторки, посадил жену себе на колени и стал ею любоваться.
– Нельзя так, – убеждённо произнесла женщина, спрыгивая с колен, – это невежливо! Твоя спутница может обидеться, надо хотя бы сделать вид, что ты от неё не скрываешься! – Она снова раздвинула шторки и, широко растворив окно, выглянула во двор.
Там стояла молодая Удача, которая, как это было видно по её расслабленной фигуре, томилась от скуки. Вынужденная бездельничать, дама чертила прутиком на пыльной поверхности тротуара тончайшие эхвынские вензеля, обозначающие имя Нанайца, а рядом выводила своё имя. Она всегда грустила, когда Нанаец делал вид, что не замечает её присутствия. Услышав резкий звук открывающегося окна, Удача подняла лицо вверх и, заметив, как ласково улыбается жена Нанайца, как энергично машет рукой, приглашая зайти в дом, обиженно, резко отвернулась.
– Гляди, какая гордая! – уважительно произнесла женщина. – Видишь, я ей не нужна. А ну, позови девушку! – наступила она на мужа.
– Опомнись! Что люди скажут? – призвал Нанаец жену к порядку.
– Не понимаю я тебя, – вздохнула та и стала печально смотреть в окно, – ты добр со всеми, но только не с ней. Почему? Почему ты игнорируешь подарок судьбы? Притворяешься, что тебя это не касается…
– Я не знаю, чего она хочет? Зачем привязалась?! Бегает повсюду за мной, строит глазки! – недоумению Нанайца не было конца. Он вдруг вспомнил: – Представь, она ведь и до нашего с тобой знакомства преследовала меня! Но я ноль эмоций! Тебя ждал!