— Выход! — не знаю, прошептала ли, прокричала ли я это слово вслух, или оно лишь прозвучало у меня в голове в ответ на отчаянные усилия. — Наружу!
И медленно, подчиняясь моей воле, новое видение стены стало охватывать меня, точно такой же, к какой я прислонялась, с одним только исключением: в ней была дверь, ведущая наружу!
От шара исходил жар, он весь пылал. Всё также я держала его и направляла это тепло в сторону. У меня нет тела, я не чувствую никакой боли, есть только воля — воля, требующая повиновения.
Наружу! И вновь шар вспыхнул ярким сиянием, испуская передо мной лучи света. Они перемещались, хотя я не меняла положения руки, не катала шар в ладони. А потом они слились в единый луч с жемчужным оттенком — словно встретив на своём пути какую-то материальную преграду.
Я повернулась в сторону, куда был направлен этот луч, и пошла, сохраняя в памяти картину того, что искала, что должна была найти. Сейчас для меня ничего не существовало, помимо этого луча света. Я бы, наверное, даже набросилась на те создания мрака, окажись они на моём пути.
Луч изгибался, петлял, пока наконец не вонзился, словно копьё, брошенное в цель, но не в стену, а в расщелину, длинную вертикальную трещину. И я последовала вслед за сияющим лучом в тот лаз. Проход был неровным, я часто спотыкалась об отдельные камни и скользкий гравий.
И как до того у меня устала рука, когда я размахивала поясом-плёткой, так и сейчас воля постепенно начала изменять мне. Луч пульсировал, уже не оставаясь цельным. Узкая расщелина круто понималась вверх, так что мне пришлось взбираться по ней. И при каждом шаге свет слегка тускнел, едва изменялось направление моих мыслей.
Мне стало казаться, что я никогда не вырвусь из этого ужасного сна, осуждённая навечно идти вперёд, едва переставляя ноги, спотыкаясь и падая на камни. Я изодрала в кровь пальцы на левой руке, пытаясь держаться за стену, в то время как правая рука совсем уже затекла и потеряла чувствительность, удерживая шар на весу. Свет, исходивший от него, становился всё слабее и слабее, и всё меньше становилось давление моей воли, вынуждавшей тело продвигаться вперёд.
Теперь сияние грифона едва ли было ярче того, что он испускал в пещере. Я заставляла себя, игнорируя всё остальное, карабкаться и карабкаться наверх, куда-то в неизвестность. И наконец до меня, совершенно изнурённой этим бесконечным подъёмом, дошло, что я снова иду по ровной поверхности. Вонь, что была внизу, куда-то рассеялась. Я немного приподняла подбородок и глубоко вдохнула. Ну, конечно, мои щёки обдували слабые струйки свежего воздуха!
Надежда придала мне новые силы. Я бросилась вперёд и почти что вывалилась в какое-то новое помещение. Стала озираться, сначала в замешательстве, а потом с растущим удивлением.
Я по-прежнему находилась под землёй, хотя далеко вверху виднелась круглая щелочка неба. В этом я была уверена: тёмная полоска с белыми крапинками не могла быть ничем иным, кроме как ночным небом и далёкими звёздами. Однако эта пещера смутно освещалась, хотя здесь не было ни факелов, ни ламп, ни костра. Этот бледный свет исходил от стен.
Комната, пещера — что бы это ни было — представляла из себя полусферу с ровным полом. Круглые стены повсюду тянулись вверх. Такая совершенная симметрия не могла иметь естественного происхождения.
Пространство разгораживало огромное число небольших перегородок, хаотически расположенных и образовывавших безумный лабиринт. Я не могла представить, для какой цели могло быть возведено всё это столь тщательно созданное переплетение квадратов, треугольников и других странных геометрических фигур. Некоторые были настолько малых размеров, что туда нельзя было даже поставить ногу, а другие — достаточно широки, чтобы служить проходом, ведущим в никуда.
Я решила пробираться вдоль внешней стены и таким образом искать выход. Потому что добраться до отверстия наверху явно было за пределами моих возможностей. Должен же иметься где-то тут выход — между лабиринтом и круглыми стенами пещеры.
И лишь когда я, вытянув руку (которую я так и не опускала для сохранения равновесия, ибо всё больше и больше ныли мои ноги от усталости), проникла в это пространство и прикоснулась к стене, то обнаружила, что не такая уж она гладкая, как казалась с виду. На ней имелись многочисленные отпечатки. Приглядевшись более внимательно, я пришла к выводу, что это руны, хотя на каком из забытых языков они вырезаны, оставалось для меня полной загадкой.
В детстве я часто посещала с тёткой Норсдейлское Аббатство, и в его архивах разглядывала манускрипты, где воспроизводились фрагменты надписей из мест, где жили Прежние. И хотя для моего народа это был мёртвый язык, которого никто не знал, манускрипты эти бережно сохраняли, поскольку там были помечены места, которые каким-то образом воздействовали на жителей Долин.
Как же я мечтала прочесть эти надписи! Быть может, единственная необходимая мне информация, — о том, как выбраться отсюда, — как раз и содержалась в тех строчках, по которым я с тоской водила пальцами. Не в силах понять их тайну, я продолжала тем не менее вести рукой по этим забытым посланиям, проходя вдоль стены.
Так преодолела я добрую треть пути, но нигде впереди пока не виднелось никакой трещины в стене, ничего, что позволило бы мне выбраться наружу, в мир, к небу, которое, мучительно дразня, светилось звёздами надо мной. А я уже совсем утомилась.
Наконец ноги мои подкосились, я опёрлась об одну из стенок лабиринта и позволила рукам упасть на колени. Мне хотелось пить, и мысли постоянно возвращались к тому водоёмчику, обнаруженному в темноте, к его спасительной прохладе. Место, где я сейчас находилась, было стерильным и мёртвым. Здесь не было ни воды, ни пищи… Не означало ли это, что я бежала из одной ловушки, чтобы угодить в конце концов в другую?
Мне не верилось, что ещё раз удастся призвать на помощь силу, которая снова оживила бы грифона. Даже теперь, отдыхая, я теряла последние силы, словно, серьёзно поранившись, истекала кровью. Точно так же теряла я и уверенность, становилась апатичной, ко всему безразличной.
Мне никак не удавалось заснуть, но, должно быть, я всё же провалилась в какое-то полуобморочное состояние, так как спустя некоторое время, оглядываясь с широко открытыми глазами вокруг, я вдруг поняла, что сероватый свет этого места изменился. Посмотрев наверх, я не увидела над собой светлых точек-звёздочек. Скорее, надо мной было покрытое туманной дымкой небо. Там, в том мире, снаружи, наверное, зарождался новый день.
Картина кусочка неба тупой болью отозвалась во мне. Хотелось взлететь на крыльях туда, ввысь, как грифон, ибо другого способа вырваться отсюда я не видела. Однако эта же картина вырвала меня из состояния безразличия, в котором я пребывала. Каким-то образом мне удалось вскочить и, пошатываясь, встать на ноги. Горло пересохло, я больше не могла терпеть и хотела повернуть и отправиться на поиски бассейна с его божественной водой.
Однако всё-таки нужно было исследовать оставшуюся часть кривой стены, несмотря на всю бессмысленность этого занятия. Я нетвёрдо повернулась и оглядела всю протяжённость стены: ни единой трещины, если не считать той неровной щели, сквозь которую я проникла сюда. С таким трудом проникнуть сюда, преодолев такой путь, оказаться так близко к выходу — возвращаться теперь было бы полнейшим идиотизмом.
Из последних сил вновь начала я свой путь, уже ни на что не надеясь, просто потому что просто не могла сидеть и дожидаться смерти. Надо мной всё ярче разгорался день, лучи солнца, правда, не доходили до низу, и стены этого помещения оставались всё такими же серыми. И вдруг справа от меня сверкнула яркая вспышка.
Края перегородок, находившихся прямо под отверстием этого купола, будто пробудились под лучами дневного света. Эффект был поразительным.
Я замерла, удивлённо взирая на сверкавшие, словно драгоценные камни, искорки красного, золотистого, изумрудного-зелёного, фиолетового, янтарного, голубого цветов, исходившие от камней, которые всего за мгновение до этого выглядели безжизненно тусклыми. Казалось, будто там находится ларец с беспечно рассыпанными драгоценностями, владеть которыми никогда и не грезилось лордам Долин.
И во вспыхивании этих искорок, как я постепенно начала осознавать, имелся какой-то порядок, создававший определённый узор. В одних местах огни вспыхивали чаще, в некоторых секциях их вообще не было видно. Может быть (как медленно до меня доходила мысль — я слишком устала после всех этих напряжённых усилий), если посмотреть сверху, кто-нибудь и смог бы понять, в чём состоит этот узор.
А нельзя ли, вдруг осенило меня, подняться на одну из перегородок и попытаться разгадать его и мне, находившейся внизу? Я опёрлась спиной об кривую стену — Не слишком удобное положение, — чтобы поразмыслить над создавшейся ситуацией.
Ну и что хорошего может принести мне эта попытка? Ещё одну неразрешимую загадку, без какой-либо реальной пользы.
Свечение усиливалось. Я уже могла заметить тихо поднимавшийся вверх туман, вспыхивавший всеми цветами радуги. Определённо, что-то едва заметное, совсем незначительное уносилось вверх, быть может, более материальное, нежели просто свет.
Пытаясь уверить себя, что это просто новая загадка, которую мне не разрешить, я начала пробираться от одного огороженного участка к другому, следуя в направлении сверкающей полоски света. Немного не доходя до неё, я вскарабкалась на одну из перегородок, выпрямилась и закачалась, раскинув руки в стороны, чтобы удерживать равновесие.
Сначала мне показалось, что если там и был какой-то узор, то я просто не взобралась на нужную высоту, чтобы разглядеть его очертания. Однако чем дольше я наблюдала, как один цветовой контур меняется другим или возвращается к сияющим стенам, которые служили ему основанием, тем больше начинала понимать, что я на самом деле видела изображение одного символа, встречавшегося мне и раньше — тщательно прорисованного на пергаментном листе одной из самых древних рукописей в библиотеке Аббатства.