— Я даже сейчас могу позвонить… его заберут. Вам заплатят… или, раз уж деньги не нужны, окажут услугу. Услуги вам нужны… скажем, тихое место для вашей типографии… или вот лаборатория. Ингредиенты особого свойства.
— Боюсь, вы меня с кем-то путаете.
— Ну да, ну да… что это я… ингредиенты… Вы ж у нас из числа гуманистов, которые против террора. Но вот Особому отделению, как мне сдаётся, плевать… у него своя отчётность. И вы со своими бумажками да проектами народных школ вполне в неё впишетесь.
Эта падла что, угрожает?
— Вы мне угрожаете?
— Предлагаю… мы же можем дружить, Евдокия Путятична… и вместе работать. Объединить усилия, как вы там писали, во имя всеобщего благоденствия и чего там ещё? От вас-то и потребуется лишь малость… бумаги там подписать… акты…
Он отошёл от нас с Савкой. И я заставил-таки Савку открыть глаза.
Туман. И серость. Она стала чуть более плотной, что ли. И в ней различимы два силуэта — мужской и женский. Причём женский яркий, и вправду будто светом объятый. А вот мужской будто пятнами побило, светящимися.
Сила так проявляется?
— До сих пор не смирились, что я прикрыла ваше маленькое дело? — женщина ниже. Но всё-таки она не отступает, хотя мужчина и навис над нею, перекрывая проход. — Вы продавали детей.
— Доказательств у вас нет…
— Если бы были, я бы обратилась в полицию.
— Ну да, несомненно… бросьте, Евдокиюшка… взгляните на это иначе… что их ждёт? Сироты. Многие подкидыши. Ни рода, ни имени. Ни малейшего шанса на нормальную жизнь. В шестнадцать их выставят за ворота и… что дальше? Они пойдут, пополнив число бродяг и ворья, мелких разбойников, попрошаек, всего того сброда, который лишь отравляет жизнь нормальным людям.
Это он про себя?
Себя нормальным считает? Руки сами сжались в кулаки.
— Я же даю им шанс… и работу. Да, тяжёлую. Но она неплохо оплачивается.
— Номинально. А реально? Что от этой оплаты остаётся после вычета за жильё, питание? За целителей, которые часто не работают как должно. За стабилизирующие артефакты? За… не мне вам рассказывать, что редко кто на этих фабриках выдерживает больше года. Вы их продаёте практически в рабство…
— Социально полезное! Ваши друзья ведь выступают за то, чтобы каждый человек был социально полезен. Вот я и действую, можно сказать, в парадигме…
— Нет.
— Что «нет»?
— Я не стану вам помогать. Хватит того, что на ваши делишки с выпускниками власти смотрят сквозь пальцы…
— Потому как согласны со мной… а вы, стало быть, не боитесь?
— Чего? Вас? Или ваших приятелей из жандармерии? Нет, не боюсь… да и чего стоят принципы, от которых так легко отказаться. Кстати, настоятельно рекомендую протрезветь. Синодники не любят пьяных.
— А эти-то тут зачем?
— Затем, что таковы правила…
Хлопнула дверь.
И Антон Петрович выругался.
Глава 7
Глава 7
«Трое неизвестных ворвались в нумера, где остановился новгородский купец первой гильдии Н., и, застреливши охранника, связали и самого купца, и двух его приказчиков. После чего изъяли двести тысяч рублей, а также золотые украшения в большом числе, сообщив, что совершают акт реквизиции в пользу нуждающихся, и скрылись в неизвестном направлении. Дознание ведётся…»
«Вести»
Ленка сидела у кровати, на том креслице, которое обычно занимала медсестра. И покачивалась. Взад-вперед, взад-вперед…
А она старая.
Я и сам немолод. Сейчас и вовсе лучше в зеркало не смотреться. Но я-то ладно. Когда я пропустил момент, что Ленка постарела? Вон, морщины… она не колет всю это новомодную хренотень, за которой млеют, кажется, все. Мне одна подруга, из числа последних, твёрдо вознамерившаяся статус сменить, помнится, втирала, до чего это всё важно.
Ботокс.
Нити какие-то.
Массажи, хренажи… нет, расстались не по этому. Просто скучно стало.
— Ленка, а Ленка, — отвлекаю её от раздумий. — А у тебя морщины. Знаешь?
— Падла ты, Громов, — говорит она и улыбается.
И морщин становится больше.
Нет, Ленка, она… ухоженная. Вроде это так правильно говорить. Причёска вон. Костюмчик не из дешевых. Всяко лучше того, у китайцев отжатого, из скользкой типа шёлковой ткани, который я когда-то подарил. Последнюю мою очень злило, что я столько на Ленку трачу.
Вообще требовала уволить.
Дура.
— Какой есть… давно я?
— Спишь? Да уже часа два. Знаешь, врач сказал, что тебе вроде бы лучше… что…
И голос дрогнул. Значит, эти улучшение — не для порадоваться.
— Говори уже.
Вздох.
И взгляд на руки.
— Ноготь вот сломала, — и руку протягивает, показывая. Ногти у неё тоже короткие, потому как знает, до чего меня нынешняя мода с ведьмачьими когтями выбешивает. И лак нежненький, то ли розовый, то ли бежевый, то ли ещё какой. У баб этих цветов уйма. И каждый по-разному называется.
— Ты, — говорю, — не увиливай. И попить дай. Может, бульончику принесла?
Ленка покраснела.
— Извини… я посолить в прошлый раз забыла.
— Зато знаю, что варила сама….
— Ну да, — руку она убирает за спину и выдаёт. — Врач этот… вроде как улучшения часто происходят… перед…
— Смертью?
Ленка оборачивается, точно та, о ком я говорю, рядом.
И кивает.
— Хорошо тогда.
— Хорошо⁈
— Не ори, а то сбегутся.
Я не хотел видеть ни докторов, ни медсестёр. Сделать ничего не сделают, а суеты наведут. Мне же и так неплохо. Я подумал и с немалым удивлением понял, что действительно неплохо.
Хорошо даже.
Боль отступила.
Тело вдруг легкое-легкое, будто пухом изнутри набитое. И кажется, если возникнет у меня желание встать и пойти, я встану и пойду.
Вот же…
— Извини, — Ленка тотчас усовестилась. — Тут… твоя… сестра приходила скандалить.
Дура.
Если Викуся хоть как-то соображал, то Янка вовсе безмозглою уродилась. Точнее в маменьку пошла, которая всю жизнь в торговле обреталась, сделавши карьеру от продавщицы до заведующей мясным местного универмага. И главное, раньше-то должность была хорошей.
Уважаемой.
Денежной.
Вот и привыкла папенькина супружница на людей сверху вниз поглядывать да и обращаться так же. Новые времена её не пощадили.
На хрен.
— Надеюсь, ты её послала, куда подальше?
Янка эту вот манеру от маменьки взяла, только уже без должности и возможностей. Хотя… как-то ж в прокуратуре обжилась. На это её хватило.
— А то… потом ещё этот… такой… твой племянничек…
— Скандалил?
— Цветочки принёс. Конфеты. Кстати, на приличную кондитерскую раскошелился. Песню пел, как страдает…
Даже знаю, кто именно.
— И что очень хотел бы сблизиться. И что его сын тебя полюбил. Смешной мальчонка.
— Ага, — говорю. — Тимоха звать…
— Громов…
У Ленки усталые глаза. И возраст в них читается яснее, чем в морщинах. Все те года, когда пришлось голодать или жрать дерьмо, или же его творить. Это ведь не прошло даром.
Этот взгляд, его золотыми нитями не ушьёшь и чудо-зельем не закапаешь.
— Чего?
— Ты только не ругайся…
Времени у меня не осталось ругаться. Но Викушин сыночек удивил. Раньше других понял, что с Ленкою дружить стоит.
— Продай, — сказала она и выдохнула. — Фирму… заводы… всё… от Антоненко до сих пор ждут согласия. И цену дают нормальную.
— Лен…
— Я понимаю, что тебе жаль. Но… ты тоже пойми. Я не справлюсь.
— Справишься.
— Нет, Громов… это не тебя штопать. И не… в овражке покойников закапывать, — она отвернулась, но слёзы не скрыть. — Это другое…
— Всё равно справишься. Ты же вела последние сделки. Ты… управляющие толковые. Тебя знают. Поставщики… связи…
— Держатся на тебе, Громов. А тебя не станет, кто я?
— Моя жена…
— Это да, но… — она мотнула головой. — Я не хочу… просто не хочу. Я тоже устала, Громов. Ты бы знал, как я устала… даже тогда, когда… ну…
Вслух она некоторые вещи говорить боится.
— Тогда я так не уставала. А теперь… звонят-звонят. Встречаются. Уже интриги плетут… твои хорошие управляющие готовы в горло друг другу вцепиться, чтоб кусок пожирнее урвать. Со мной считаются, но как бы невсерьёз. Приятели твои из муниципалитета… ты же сам понимаешь, отвалятся, как только выпадет случай. Про тех, кто повыше, вовсе молчу. Те нас уже списали. И другие тоже… и Антоненко пойдёт в наступление. И да, может, поднатужившись, я и удержу. Застрою тех и других, и третьих… — она снова посмотрела на ногти. — Но я больше не хочу поднатуживаться. Я… я хочу уехать. К морю. Куплю себе дом с садом. Буду сидеть и пялится на волны. Лошадь заведу…
— Я тебе конезавод купил.
— В этом ты весь, Громов… на кой ляд мне этот конезавод нужен был? Я хотела лошадку выгуливать. Яблоками угощать. Морковкой. Может, сесть бы верхом решилась… а конезавод — одна морока. То корма, то падёж, то ещё что…
Да уж.
Об этом я как-то не подумал.
И Ленка понимает.
Улыбается, как когда-то давно. Улыбка у моей Ленки крышесносная. И я снова чувствую себя молодым, безбашенным и готовым мир на части порвать. Не ради неё, но… и ради неё тоже.
Тогда я не слишком задумывался, почему.
— Готовь, — выдавливаю из себя. — Документы. И поскорее…
— Готовы уже…
— Ты могла бы и сама. Объявить меня, скажем, недееспособным…
Качает головой.
Не могла.
Нет, технически — вполне. В чьих руках бабки, тот и рулит. Это я давно уже понял. Но Ленка не из таких.
— Деньги хоть нормальные дает?
— Хватило бы и праправнукам… если б они у нас были, — улыбка тускнеет. — Но так-то да… норм. Подумай… может, фонд какой… имени Громова…
Я ржу и от смеха там, в груди, что-то смещается, подталкивая к горлу. И булькает. И я захожусь кашлем, на который машины отзываются писком.
Фонд имени Громова…
Придумала же.
— Сама… решишь… звони этой сволочи… пусть приходит, пока я в сознании. И мозгоправов захватит, чтоб потом оспорить не мог. Да ты лучше меня знаешь…