Савка в очередной раз кивнул, соглашаясь, что хватит с него откровений.
— Охотники нужны… очень нужны. А что до мнения иного… в позапрошлом году случилось мне отправиться в Сибирь. На скит, в котором обретали староверы из тех, которые мнят себя истинно верующими.
Савка слушал и плюшку жевал.
Я тоже слушал, пусть и без плюшки.
— Запрос пришёл из Кедрового… такое небольшое поселение. В основном заготовками занимаются. Староверы там и сдавали своё… разное. Так вот, сообщили, что перестали на связь выходить. А когда местный урядник к скиту направился, так собака завыла. Собаки и в целом зверьё куда острее человека неладное чуют. Хотя как раз им-то тени и не опасны. У них-то души нет.
Михаил Иванович взял плюшку со стола и разломил пополам.
— Никого-то в том скиту не осталось живого. Скотина от голоду померла, да и волки там погуляли. Места всё ж дикие. Нет, частокол там стоял, чин чином, согласно Уложению. Но что толку, когда ворота настежь. Полынья там открылась. В овине. Хотя ни одного Охотника на сотни вёрст окрест.
— А вы…
— А я, когда увидел, сколько теней там роится, сбежал, — спокойно отозвался Михаил Иванович. — Моего благословения только и хватило, что не позволить им приблизиться. Это вовсе счастье, что скит тот наособицу стоял и они чужаков не привечали, сами предпочитая в Кедровое являться. А будь там Охотник толковый, может, и сообразил бы… почуял… вы, говорят, способны чуять, когда ткань мироздания истончается крепко.
— Не знаю. Я пока только вижу… и то слабо, — честно ответил Савка.
А я задумался.
То, что твари — не плод чужого воображения, понятно. И что опасность они представляют реальную, тоже. При том, что, чую, обычное оружие их не возьмёт, иначе решили бы проблему просто, снарядивши пару рот особым оружием, с теми же серебряными пулями.
Значит…
Не знаю пока, что это значит.
— Это пока. Любой дар нуждается в освоении. И тренировке. Чем старше ты будешь становиться, чем старательней заниматься, тем более сильным ты станешь.
И говорит же, гад такой, со всею серьёзностью, без тени снисходительности или вот этой плохо скрытой насмешечки, которую взрослые часто за маской серьёзности скрывают. И Савка преисполняется уверенности, что он будет стараться.
Очень.
И станет великим Охотником.
Я привычно молчу.
— Так что, отрок, всё в твоих руках, — произнёс Михаил Иванович.
— Я… я… — Савку распирало от желания сделать что-нибудь такое, героическое, чтобы поразить нового друга. А ведь он в самом деле полагал этого дознавателя другом.
Или почти.
Кажется, жизнь у парня была не только тихой, но и очень одинокой, если он от пары ласковых слов растаять готов.
— Ты поправишься, — Михаил Иванович говорил это с убеждённостью. — И вернёшься в класс. Будешь учиться…
— Я останусь тут?
— Тут плохо?
Савка замолчал, не зная, что сказать. Врать не хотелось. А говорить правду ему казалось на диво неудобным. Но дознаватель и сам всё понял.
— Понимаю… тут и близко не дом. И по матушке скучаешь?
Савка мотнул головой.
— Это нормально. И правильно. И даже хорошо. Раз болит душа, значит, живая она. И в натуре человеческой желать… всякого. Ты вот семьи желаешь.
— Я им не нужен.
— Им — нет, но кому другому и сгодишься. Охотников немного. Куда меньше, чем надобно.
— Я слепой.
— Вот… лукавство — тоже грех, — он погрозил пальцем. — Ты-то видишь. Пусть иначе, чем обычные люди, но и вовсе слепым тебя назвать не выйдет.
Савка опять подавил вздох и, преодолевши робость, поинтересовался:
— А могу я с вами?
— В монастырь?
— А хоть бы и в монастырь! Я… я тоже буду служить Священному Синоду!
Бестолочь.
Хотя… ребёнок же.
— Не выйдет, — Михаил Иванович отозвался, считай, сразу. — И не потому, что у Синода желания нет… нам бы свои Охотники крепко облегчили бы жизнь. Но… во-первых, душа твоя, как бы выразиться понятнее… пребывает опричь. И принадлежит не Господу.
Он перекрестился, а после указал на кругляшь.
— Отринешь её — утратишь дар… да и жизнь, скорее всего, тоже.
Вот-вот. Перебежчиков никто не любит.
— Во-вторых, указ государев прямо сие запрещает. И это правильно, ибо Церковь велика и люди в ней всякие бывают. Иные могут решить, что раз уж в их руках такая власть, то им и управлять не только путем в мир вышний, но и земным бытием, устраивая его по своему разумению. А ведь даже если по благому, но силой, добра от этого не будет. В Европах вон как заведено?
— Как? — спрашивает Савка.
И мне вот тоже до страсти хочется узнать, как там, в здешних Европах заведено. В наших-то не особо интересно. Бывать доводилось. Иные и вовсе жить переехали, решивши, что так оно безопасней. Хотя как по мне, если надо тебя достать, то и там достанут.
А так-то…
Нет, я подумывал одно время. Примерялся, представлял, как прикуплю себе замок да заживу там, средь истории и позолоты, важным человеком стану. А потом понял — хрена с два.
Не стану.
Один замок, десяток, да даже сотня, пусть бы самых древних и помпезных, набитых историческим барахлом по самую маковку, не сделают из Савки Грома аристократа.
Хотя и родословную мне приобресть предлагали. Под стать замку.
Да…
— А вот так, что и во Французском королевстве, и в Британском, и в Испанском, да и в Австрийском правят не короли, но Святая Инквизиция, которая за спиной стоит да указывает, как оно жить. И подмяла под себя, что дарников, что Охотников. Про Сумеречный орден слыхал?
— Нет.
— Подрастёшь, — Михаил Иванович, кажется, притомился от душевной это беседы. — Тогда и узнаешь… хотя… они вот тоже горазды людишек собирать. Ищут молодых одарённых, сманивают, обещая силу и блага многие… впрочем, мал ты ещё.
Он осёкся, сообразив, что говорит не о том. И встал.
— Отдыхай.
— А… вы?
— А меня в храме вон ждут. На службу. Обещался помочь вашему отцу Афанасию… заодно и с благословлением, — он покачал головой и добавил: — На всех не хватит, чтоб вот как тебя, но понемногу каждому достанется. У каждого свой крест.
— Вам… больно?
— Больно? Нет, скорее уж… неприятно. Вот как… касторовое масло пробовал?
— Гадость! — Савку аж скривило.
— Вот! А теперь представь, что оно у тебя и на завтрак, и на обед, и на ужин… это если по ощущениям. Так-то я не Исповедник, а потому ни видеть грехи, ни забрать их сил не имею.
То есть, кто-то тут ещё способен грехи видеть?
Ладно, момент с забрать меня пока не волнует, но видеть… вот так, как есть?
Почему-то опять вспомнил того парнишку, который стоял на краю ямы, глотая сопли и приговаривая, что он никогда и никому, что…
Дерьмо.
И вот это кто-то здесь сможет увидеть? А остальное?
— Но вот саму тьму — это да… тяжёлая она. И не всякая душа желает с ней расставаться. Порой человек привыкает к тому, что внутри него. Срастается со своей тьмой, не понимая, что с нею душа открывает путь теням… это сложно, пожалуй, для тебя. Да и для меня. Бывай, Савелий… думаю, мы ещё встретимся.
А я вот в этом не сомневаюсь почти.
Глава 9
Глава 9
«Выступление советника Его императорского Величества и главы попечительского комитета князя Н. В. Метельского пред студентами было прервано самым чудовищным образом. Дождавшись начала приветственной речи, студенты Л. Лозовский и Д. Квитко вскочили с мест своих, выкрикивая дурные слова и неуместные призывы. После чего Л. Лозовский выхватил револьвер и сделал три выстрела, а Д. Квитко, видя, что усилия товарища не принесли должного эффекту, решился швырнуть теневую бомбу. Однако силой князя и его охраны удалось не только предотвратить взрыв, но и…»
«Вести Екатеринбурга»
Тимоха сидит на кровати и мотает ногой. Левой. На кроссовке развязались шнурки и теперь при движении они взлетают и падают.
Смешно.
А главное, в палате опять пусто.
Вот интересно, за что я медсёстрам-то плачу? Ладно, хрен на них.
— Привет, — говорю.
— Привет, — Тимоха оборачивается и губы его растягиваются в улыбке. — Ты проснулся? Сказали, что ты спишь. И будить нельзя. Сидеть надо тихо. Я сидел. Честно. Просто…
— Скучно?
— Ага.
На часах четверть третьего. За окном светло. Окно и приоткрыто. Тянет дымом и улицей, и слышен шелест пролетающих мимо клиники машин. Их не так много, да и место само отдалённое, почти санаторий.
— А папа где?
— Не знаю. Наверное, к Динке ушёл… он постоянно у неё сидит. И раньше тоже. Меня брал, но она меня не любит. А я её, — Тимоха скорчил рожу.
— А мамка твоя где?
— Так… дежурит.
Ленка узнавала.
Ленка не спрашивала, на кой оно мне, но узнала. А я вот сейчас пытался сообразить, что с этим вот знанием делать. Расчувствоваться, пожалевши несчастную незнакомую мне женщину, которая вламывала на полторы ставки, чтобы хоть как-то оплачивать съемную квартиру и содержание Тимохи, или же забить?
В конце концов, это меня не касается.
Вот вообще.
А потому спрашиваю:
— Лего купил?
— Ага… только не настоящее. Но тоже хорошо.
— Набор хоть большой?
— Ну… — Тимоха смутился. — У него денег немного…
Ну-ну, только и хватает, что на Динку или как там её… про эту девицу Ленка тоже сказала и фыркнула, что та из молодых да хищных. И вообще, что девки теперь всякий стыд потеряли, вот раньше никто себе такого не позволял и Ленка тем более.
Мы потом вдвоём посмеялись.
Вчера?
Или позавчера? Спросить что ли, какой день? А с другой стороны, разница-то? Я вот жив. И боль… боль есть, но тихая, присмиревшая.
— Охранника кликни, — велел я Тимохе.
— Обедать будем? — тот оживился.
— А хочешь?
— Ага… папка сказал, что тут покормят. Что тут всё равно уплочено, а вы не едите. Только…
Не покормили.
Скорее всего не со зла, может, внимания не обратили, может, решили, что ребенок с папенькой ушёл, что взрослый адекватный с виду человек не бросит малолетку в палате умирающего.