А может, ещё по какой причине.
— Мудак твой папка, — сказал я искренне, хотя детям, кажется, такое говорить нельзя. Психологическая травма случится. Но Тимоха кивнул:
— Мама его так и называет. Ну, когда думает, что я не слышу. Звать?
— Зови.
Охранник появлению Тимохи не удивился, а вот моё пробуждение его обрадовало.
— Савелий Иванович, Елена Петровна просила сообщить, если вы вдруг придёте в себя, — сказал он.
— Сообщай. И поесть мальцу сообрази. Да и я бы не отказался… и это… «Лего» ему купить. Только оригинал. И чтоб нормальный. Спроси, может, чего конкретно хочет?
Тимоха явно обрадовался.
Ну а что, любой труд должен быть вознаграждён, а Тимоха тут со мной сидеть не обязанный.
Ленка появилась, когда мы с Тимохой доедали. Он — картошку-фри с курицей, я — зеленовато-бурую и наверняка сверхполезную дрянь, которую приходилось тянуть через трубочку.
Ленка явилась не одна.
— Здравствуйте, — в палату заглянула бледная женщина с тёмными глазами. — Извините… мне сказали, что Тимофей здесь, что… он его опять бросил! Извините.
— Мам, а мы тут вот… кушаем! — Тимоха показал картофелину, измазанную в кетчупе. Капля сорвалась, чтобы плюхнуться на кипенно-белый пододеяльник.
— Ой…
— Поменяют, — успокоил я его. А вот женщина не успокоилась, женщина усилием воли подавила ярость.
Ленка посторонилась и женщину эту в спину подтолкнула. А потом сказала:
— Ты как? Часик-другой продержишься? Я позвонила. Антоненко прибудет, чтоб уж всё и сразу. Извини, только он на своих медиках настаивает. На оценке…
— Пускай, — даже не злюсь.
Мне почему-то совершенно не интересна грядущая сделка. Выгодная. Не выгодная… своего Ленка не упустит. Я тут не задержусь, хотя и так все врачебные планы поломал, но на чудесное выздоровление точно рассчитывать не стоит.
Так что…
С собой не заберу. Ни концерн, ни деньги.
А вот тут… разглядываю женщину, а она изо всех сил старается не смотреть на меня. Но смотрит. И хмурится. И не выдерживает-таки:
— Кто вам так капельницу поставил? Погодите.
На подоконник бахнулась сумка, не дизайнерская, как у Ленки, но тоже огромная. А я подумал, что давно в моей палате такой движухи не было.
Из сумки появились влажные салфетки.
Флакон, из которого женщина попрыскала на руки. Потом тщательно потёрла их. И салфетками…
— Может, лучше позвать кого? — Ленка наблюдала за ней с интересом, не делая попыток помешать.
— Не стоит, тут быстро… меняли недавно, но видите, поставили неудачно. Или сдвинули, возможно. Лекарство в вену не попадает.
Рука выглядела какой-то… набрякшей? Опухшей? Главное, боли я не ощущал.
— Я их… — Ленкины глаза потемнели.
— Угомонись, — говорю тихо.
Даже если эта дрянь мимо вены льется, мне от этого ни хуже, ни лучше. А вот Тимохина мамаша как-то быстро всё исправляет. Главное, даже не успеваю понять, как именно. Тут потёрла, там подвинула… согнула-разогнула руку. Надавила то тут, то там.
Ну да, вены у меня есть.
Где-то несомненно есть.
Нахмурилась.
— У вас сосуды очень хрупкие, вам надо…
— Что здесь происходит? — в палату заглядывает медсестра — всегда удивляло, как они умеют приходить-то не вовремя. — Что вы делаете…
Дальнейшую перебранку наблюдаем мы втроем. Я, Ленка, обнимающая баул, и Тимоха с картошкой. Картошка в него явно больше не лезла, но и оставить такое богатство он не мог.
— Ты меня ещё учить будешь… что вообще посторонние делают… — нервный голос медсестры заставил поморщиться.
— Хватит, — сказал я.
И Ленка повторила чуть громче. А Ленка умела говорить так, что её и нынешние директора, что обычные, что коммерческие, в пару с эффективными менеджерами слушали. Куда там медсестре.
— Капельницу заменить, — Ленкин взгляд не предвещает ничего хорошего. — И с рукой сделайте что…
— У него вены…
— Вены. И не только вены, — вот не любила Ленка, когда ей возражают. И теперь ткнула в мамашу Тимохи. — Ты. Сможешь поставить нормально?
— Смогу.
— Тогда и ставь.
— Это… это не положено.
Да-да, не покладено и не зарыто. Слышали.
Вопрос решается быстро. А вот новую капельничку Тимохина мамка ставит на раз. Пальцы у неё ловкие, а я почти ничего и не ощущаю.
— Почему вообще не катетер? — спрашивает она, закрепляя иглу.
— Да чего-то там у них не заладилось, — отвечаю. — Я в этом не смыслю ни хрена.
Тимоха хихикает. И картошка вываливается изо рта.
— Ой…
— Извините, пожалуйста, — Тимохина мать убирает картофелину и сына за ухо с кровати стаскивает. — Я прослежу. Больше он вас не побеспокоит. Я не знала… отец вдруг решил, что хочет общаться…
— А так не хотел?
— Не особо, — она отводит взгляд, будто стыдясь. — Я думала, они в парк ходят или… Тимофей в прошлый раз игрушку принёс. И врал, что на горках катался.
— Врать своим — западло, — говорю.
И Тимоха обижается.
Надувается.
Да, с детьми сложно, особенно с мелкими.
— Иди, — указываю на дверь палаты. — И подумай…
— Папа… сказал, что так лучше, — он шмыгает носом. — Чтоб мама не нервничала… хорошо же.
Ну да. Папе — определенно. Привести малого, бросить… хорошо. Очень.
— Папа говорить может чего угодно. А у тебя своя голова на плечах должна быть. Думать надо. Ясно.
Кивает.
И руку протягивает робко так.
— Мир? Я… я так… лего оставить могу! Я ж так…
— Какое лего? — вспыхивает мать?
Понятия не имею, но коробка здоровая. Надеюсь, понравится.
— Да нет, это подарок, — руку поднять тяжело, пусть и не ту, которая капельницами сегодня обвита, но вот вторая с трудом отрывается от одеяла. И касаюсь теплых Тимохиных пальцев со страхом… нет, я ж не заразный. И вообще тут стерильно до охренения.
Но вдруг да…
Вдруг что-то случится от этого прикосновения.
— Мир, — отвечаю. И Тимоха убирает руку. — А теперь подожди там за дверью. С мамой твоей переговорим.
— Идём, — Ленка протягивает руку. — Слушай, знаешь, где тут воды взять можно? Пить хочется…
— Там кулер есть…
Ленка наверняка знает. Да и есть у неё, кому за водой сходить. Но уходят. И дверь она прикрывает. А я смотрю на женщину. Обычная. Может, когда-то была красавицей, но красота уход любит. А ей некогда. Она пашет и давно. Устала вон.
— Я… мне жаль…
— За работу очень держишься? — интересуюсь. — Руки у тебя больно хорошие. Иди ко мне.
— Кем?
— Медсестрой. Будешь вон иголки втыкать и за машинками этими следить. Не обижу.
Она вздыхает и качает головой:
— Извините, но… нет.
— Чего так?
Поджимает губы. Неприятно говорить людям, что они скоро сдохнуть. Но и врать она не станет. По лицу вижу. А ведь сынуля Викушин хорошую женщину нашёл. Только, как любой придурок, не понял. Я вот тоже мало что понимал.
— Вам… недолго осталось. А мне… увольняться. И потом куда? Здесь не оставят. Здесь… место для своих.
А этих своих она ткнула носом в грязь.
— Могу… подработкой… ночью, — она вцепляется в свою сумку. — Подежурить… когда своих нет.
— Подежурь, — соглашаюсь. — А малого куда денешь?
— Подруга присмотрит. Мы вместе квартиру снимаем. Они ладят. Да и Тимоха самостоятельный. А деньги мне нужны.
Я это вижу. Понимаю.
И она понимает.
— Что думаешь? — спрашиваю. — Про план твоего бывшего?
— Придурок он…
Ну это очевидно.
— Жаль, раньше не понимала. А так… не надо.
— Чего не надо?
— Если вдруг появится у вас мысль оставить Тимохе… деньги там… не надо.
— Почему?
— Потому что тогда он его отберёт, — и в глазах тоска. — Заявит, что у него жильё… и связи… у него тетка в прокуратуре.
Ну да, сестрица наша карьеру сделала весьма неожиданную. Оно-то секретарь при прокуратуре тоже, если разобраться, невеликая птица, но иные связи не в должностях.
— Ему ведь Тимоха и не нужен. Но как опекун…
Он будет иметь права на деньги.
— Молодец, — говорю. — Что понимаешь… и не бойся. Я не настолько мозгами размяк. Упыри… они устойчивые.
Ленке надо будет шепнуть.
Пусть придумает чего. Наверное, всё же мозгами размякать начинаю. А хорохорился-то… какой из меня упырь. Впрочем, приехавший Антоненко уверил, что самый настоящий. Нет, будет он мне тут бумажки пихать на подпись с надеждою, что читать не стану.
Стану.
И обсудить контракт сил хватит. И вообще… я ещё живой.
На этот раз возвращаюсь почти в момент. Раньше такого не было. Какой-то кусок нет-нет да выпадал. А тут вот если и ушло, то буквально пара секунд. Дверь за дознавателем закрывается.
А Савка сидит.
Жует плюшку и радуется, что всё так хорошо сложилось.
Ну да.
Хорошо.
Для кого-то.
Но мне всё это не нравится. Очень не нравится.
— Почему? — интересуется Савка, прихлёбывая остывший чаёк. Причём торопливо так, уже сообразил, что в любой момент отобрать могут, что не для его, Савкиной, персоны нынешняя благодать.
— Потому что он не спросил о том, что было ночью.
А ведь должен был.
Он же ради происшествия этого и припёрся. А тут чаи, беседы на отвлеченные темы о смысле жизни и иных высоких материях. Чудовища же ночного будто и не было. И сомневаюсь, что господин дознаватель опасался нанести мальчику непоправимую психологическую травму.
Нет…
Дело в ином.
В чём?
Он знал, что случилось? Без Савкиных показаний.
— Он хороший.
— Да просто замечательный, — соглашаюсь с Савкой, сожалея, что привязаны мы к кровати, точнее Савка. Ну и я с ним.
Мне бы бесплотной тенью выйти.
Прогуляться по здешним коридорам в виде призрака. Да и послушать, о чём любезнейший Михаил Иванович беседует с другими свидетелями.
И отзываясь на желание моё, внутри шевельнулось… что-то.
Часть меня?
Такая, которая подалась наружу, готовая покинуть Савкино тело? Это… возможно? Хотя… я ж не пробовал. А если…