олову.
— К сожалению, мальчик ослеп после мозговой горячки… — голос Антона Павловича слегка дрожал, а сам он запинался.
— Отслоение сетчатки, — а вот Евдокия Путятична говорила спокойно и уверенно. — Давнее. И боюсь, не в моих силах уже что-то исправить.
— Афанасий Николаевич? Глянете?
— Несомненно, — а вот этот голос незнаком. — Пойдёмте, юноша… давайте руку… к слову, мальчик неплохо держится, что любопытно.
— Он видит иначе, — это произнесла Евдокия Путятична. — У него дар Охотника.
— Даже так? — лёгкое удивление.
И интерес.
А вот сила её вспыхивает и вновь пронизывает нас с Савкой. Савка тот блаженно купается в этой силе, но тени плохо. Она скулит и просит защитить. И я защищаю.
Думаю, что защищаю, окутывая её своей душой.
Вот так.
Жар жаром, но тень нам полезна.
— Что ж, это будет вдвойне любопытно. Тогда прошу, молодой человек… будет место, где я могу заняться больным?
— Лечебница…
— Танечка, солнышко, поможешь старику?
— Какой же вы старик… — угодливо вставляет Антон Павлович, но ему не отвечают.
Какие-то люди.
Голоса.
— Возьми мальчика за руку, — велит Афанасий Николаевич, и мою ладонь обвивают хрупкие пальчики. А сила у Танечки иная, чем у Романовой, такая вот, мятно-зеленая, свежая и искристая.
— Его обследовали… — Антон Павлович устремляется то ли за нами, то ли вместе с нами. — Однако, сами понимаете, подобные… болезни… мне не подвластны. Даром не вышел…
— А ещё и запустили.
— Что, простите?
— Не спеши, — шепчет Танечка. — Сейчас дед его ругать станет и отчитывать…
Дед, стало быть?
— … всё вы прекрасно понимаете, юноша. Запустили. Как есть, запустили… когда вы в последний раз занимались медитацией? А лечением? Дар — это в том числе и ток силы, постоянный, а не накопление и в себе удержание. Даже естественные жидкости не рекомендуется удерживать в теле слишком долго, что уж про силу говорить? Нет, вы кого-то там лечите, но время от времени, случай к случаю, тогда как питием и курением злоупотребляете. Думаете, что если вас Господь наделил целительскою силой, так теперь вы бессмертны? Ваша сила, позвольте сказать…
— Строгий он у вас, — сказал я осторожно, ибо мало ли, вдруг да нельзя обращаться мне к особе столь высокой. А низкою Танечка не была, раз уж в свите государевой сестры находилась.
— Это да, — хихикнула она. — Дедушка такой… терпеть не может, когда кто-то себя гробит. Или вот дар. Убеждён, что дары даны именно затем, чтобы людям служить. Оттого и развиваются, если служишь. А если нет, то в упадок приходят. В чём-то он, конечно, прав… извини, тебе, должно быть, не очень интересно.
Очень.
Даже безумно интересно, потому как в приюте о дарах и дарниках ничего не рассказывают. А тут хоть какая-то информация.
— Логично, — отвечаю я. — Это как с телом. Если его тренировать, то оно крепнет, а если лежать на диване и есть калачи, то…
Танечка рассмеялась уже во весь голос.
— Слушай… если бы не Охотник, я бы решила, что ты один из наших…
— В каком смысле?
— Мало ли… может, дядин бастард или ещё чей. Говоришь слово в слово, как дедушка.
— Я бастард, — уточняю на всякий случай.
— Бывает, — Танечку это нисколько не смутило. И выходит, что всё не так однозначно плохо, как Савка думал? — У моего дяди уже три нашлось. Он порой невоздержан. И дедушка на него ругает, хотя… потом говорит, что где-то и к лучшему. Целителей мало. И мы своих забрали. У двоих дар, а третья пока маленькая и не понятно. Но всё равно дарники, даже потенциальные, на дороге не валяются.
Она ведь не сильно старше Савки, если так легко болтает о делах рода с незнакомым по сути парнем.
Сколько?
Пятнадцать? Шестнадцать? Чувствую, что молода, но и только-то.
— А твой род какой?
— Громовы.
— Громовы? — я представил, как Танечка хмурится, пытаясь вспомнить. — Громовы, Громовы… я охотников не слишком хорошо знаю. Они столицы избегают…
— Почему?
— А что им там делать? Там Романовых много… благословения хватает почти на весь город. А ты ещё не почувствовал, да?
— Чего?
— Обычно охотникам рядом с Романовыми неуютно. В свите Елены Ивановны есть один, потому как положено протоколом, но он вечно прячется. Говорит, что сила у неё…
— Яркая.
— Точно! — воскликнула Танечка. — Так ты видишь, да?
— Вижу… ну как… все серое точно. Лиц не вижу. Выражения и взгляда вот тоже. А силу — да… Елена Ивановна как солнце.
— Она к тебе прикасалась… хотя… она себя сдерживает. Да и перчатки новые…
Перчатки? Перчаток мы не заметили.
— Может, если через перчатки, то оно не так…
— Может, — соглашаюсь. Уж лучше скинуть всё на перчатки, чем на собственную уникальность.
— И дар у тебя только раскрывается… первая стадия формирования.
— А сколько их всего?
— Семь. Первая — это начальные проявления дара. Тебе не рассказывали?
— Кто?
— Действительно, — Татьяна смутилась. — Извини… начальные проявления от дара зависят. Я вот начала видеть, когда у людей болит что-то. Вот оно будто горит. И ещё потрогать тянет. Но силы как таковой ещё нет. Вот когда появляется, когда не просто трогаешь, а будто забираешь этот жар тебе, это уже вторая стадия…
— Похвально, дорогая моя, — раздался голос Афанасия Николаевича. — Что в твоей хорошенькой головке хоть что-то да задерживается. Молодой человек, прошу вас…
Госпиталь.
Знакомое место, родное почти. А вот куда Антон Павлович подевался? Хотя… без него и лучше.
— Проходите. Ложитесь…
Стягиваю ботинки и устраиваюсь на ближайшей кровати. А целитель хмыкает.
— Насколько чётко видите?
И руки его, окутанные тою же зеленоватой силой, которая ощущается мятно, освежающе, сжимают мою голову.
— Крупные предметы… очертания… иконы вот, что светятся. А портрет не светится, так, чёрное пятно.
— Свежий, стало быть…
— А есть разница?
— Танечка, объясни.
— Есть. Важно не столько изображение, сколько способность его накапливать направленную духовную энергию. И в данном случае Государь часто воспринимается подданными как особая точка приложения надежд.
И чаяний.
Как ни странно, но понимаю.
А сила чужая течёт, пробирается глубже и глубже.
— Интересно… весьма интересно. Люди?
— Тоже очертания. Но тех, кто с даром, вижу ярко… у вас вот зеленоватый. Мятный. И чистый очень. Как и у… Татьяны… отчества, простите, не знаю.
— Танечка!
— Васильевна, — чуть смутившись, представляется Татьяна. — Татьяна Васильевна Одоецкая. Прошу прощения, что не представилась.
Запомним. Сомневаюсь, что столкнёмся в будущем, но почему бы и нет? На правильных знакомствах мир стоит.
— Приятно познакомиться, Татьяна Васильевна.
Она почему-то хихикает…
— Сканируй, — строгий голос деда прерывает смех. — Пациента…
И руки убирает, но место их занимают другие, узкие ладошки Татьяны Васильевны. Её сила пробирается внутрь и щекочет.
— Больно? — интересуется Афанасий Николаевич.
— Щекотно.
— Это случается… у охотников источник силы свой, а потому часто их дар как бы это выразиться… вступает в конфронтацию? Не совсем верно. Скорее уж он весьма чувствителен к проявлениям иных даров. Да и сил на лечение вашего брата требуется много больше. Что скажешь, Танечка.
— Странно, — голос её становится непривычно серьёзен. — Отслоение сетчатки, конечно, имеет место быть, но не только оно… есть также поражение зрительных нервов.
А это приговор.
Был бы, если бы Савка полагался на одни лишь природой данные глаза.
— И ещё…
— Погоди, дорогая, — Афанасий Николаевич оттеснил внучку, а потом коснулся Савкиной головы.
И Савка ухнул в сон.
Вот же.
— Ни к чему пугать мальчика… жаль, очень жаль… перспективная находка, но вот…
— Деда?
— Что, дорогая? Увы, мы не всемогущи.
А я вот не уснул. Но тело окаменело, оцепенело даже. На сонный паралич похоже, и ужас в душе вызывает такой же. Но я заставляю себя успокоиться, потому что этот паралич явно искусственного происхождения. Афанасий Николаевич Савку усыпил, чтобы тот лишнего не услышал.
— Но ведь это же… это же… неправильно! — выпалила Танечка. — И что, мы ничего не можем сделать?
— Кое-что можем… хотя и не стал бы силы зря тратить, но уж больно случай удобный. Редко когда встретишь пациента со столь серьезным поражением мозговых структур. А тебе надо практиковаться.
— Это ведь не горячка…
— Дорогая, давай изъяснятся нормально. Мозговые горячки оставь сельчанам.
— Это не менингит.
— Скорее уж не только менингит. Взгляни. Вот здесь что видишь?
Лежим.
Дышим.
И слушаем. Просто слушаем. А о том, что услышали, будем думать после.
— Ну…
— Татьяна!
— Извини. Множественные очаги поражения нервной ткани в лобных долях мозга… как он вообще ходит? Разговаривает?
— Именно, дорогая. Именно… как? С другой стороны, история знает множество примеров удивительной выносливости человеческого тела. Но ты смотри глубже… и не столько на физическую составляющую. В конечном итоге эти очаги стабильны и не распространяются.
Хоть что-то хорошее.
— Какая… странная… может, это дар?
— Интересно, что при поступлении мальчика проверяли. Всех и всегда проверяют на наличие дара, но ни малейших признаков он не выказывал. Тогда как сейчас не ошибусь, сказав, что он достиг стадии третьей.
— Я думала, что первая…
— Третья, как минимум. Он бессознательно оперирует энергией, компенсируя силой физические дефекты. Явление нередкое и в медицине уже описывалось… и если верить тому, что я услышал от любезнейшего местного целителя.
По тону Афанасия Николаевича было ясно, что именно он думает о любезнейшем местном целителе.
— … то развитие это спонтанное и бурное, от первых признаков до нынешнего состояния прошла пара недель.
— А такое возможно?