Разочарование от этих его слов, верно, отразилось на моем лице.
– Погодите, – продолжал полковник, – надеюсь, что вам будет достаточно и того, что я вам скажу. По крайней мере, достаточно для того, чтобы спасти вас. Думаю, что лейтенант Болан умер… что он наложил на себя руки в помрачении рассудка.
– Он пишет об этом? – спросил я.
Полковник покачал головой.
– Нет! – ответил он. – Ни слова. Он пишет только одно: «Я исчезаю. Я уже не человек более. Я – миртовое дерево».
– Что? – переспросил я.
– Да, – изрек полковник, – он решил, что госпожа Эми Стэнхоуп – чародейка и что она превратила его в миртовое дерево.
– Но ведь это потешный бред! – воскликнул я.
Полковник снова устремил на меня пытливый и сострадательный взгляд.
– Бред? – повторил он. – Вы называете это лишь бредом? Это можно также назвать и полновесным безумием. Наш бедный товарищ вообразил, что его околдовали – но разве все мы не были немножко околдованы прекрасной дамой? Разве я, старый осел, не вертелся вокруг нее, как школяр? Скажу вам, что на меня каждый вечер нападало страстное желание пойти на ее виллу, чтобы приложиться своими седыми усами к ее мягкой ручке. И я видел, что и с моими офицерами творится то же самое. Обер-лейтенант граф Арко, которого я третьего дня отправил в отпуск, признался мне, что он пять часов скитался взад и вперед под ее окнами при луне. И я боюсь, что он был не единственный в этом роде. Теперь я с юмором висельника сражаюсь с моими сокровенными желаниями, каждую ночь остаюсь в казино до самых поздних часов и подаю хороший пример другим… Уверяю вас, что никогда еще не было у нас так много выпито шампанского, как в эту неделю, но оно не идет впрок никому. Пейте. Пейте же! Бахус – враг Венеры. – Он снова налил бокалы доверху и продолжал: – Итак, вы видите, юноша, уж если такой прозаический тип, как я, не мог отказаться от посещений Кобленцерштрассе, уж если такой избалованный дамский герой, как Арко, предавался уединенным лунным прогулкам, то не имел ли я основания бояться, что случай с Бола-ном не останется единственным? Того и гляди, весь офицерский корпус превратился бы в миртовый лес…
– Господин полковник, – промолвил я, – со своей стороны вы поступили правильно.
Он рассмеялся:
– Вы очень любезны. Но вы еще более обязали бы меня, если бы последовали моему совету. Я был старшим среди вас и даже, так сказать, предводителем во время наших шабашей на Кобленцерштрассе, и теперь у меня такое чувство, как будто я отвечаю не только за моих офицеров, но и за всех вас. У меня есть предчувствие – не более чем простое предчувствие, но я не могу от него отделаться, – что от прекрасной дамы следует ожидать еще несчастий… Называйте меня старым дураком, болваном, только обещайте мне никогда более не переступать порога ее дома!
Он сказал это так серьезно и проникновенно, что меня вдруг обуял странный страх.
– Да, господин полковник, – произнес я.
– Самое лучшее, если вы отправитесь месяца на два путешествовать, как это сделали другие. Арко с вашим сослуживцем уехали в Париж; отправляйтесь и вы туда же. Это вас рассеет. Вы позабудете про эту чародейку.
– Хорошо, господин полковник.
– Вашу руку! – воскликнул он.
Я протянул ему свою руку, и он крепко потряс ее.
– Я сейчас же уложу вещи и с ночным поездом выеду, – сказал я твердым тоном.
– Отлично! – воскликнул он и написал несколько слов на визитной карточке. – Вот название отеля, в котором остановились Арко и ваш друг. Кланяйтесь им обоим от меня, забавляйтесь, ругайте меня немножко, но все-таки потом опять навестите меня, но уже без этой мрачной усмешки. – Он провел пальцем по моей губе, как бы желая разгладить ее.
Я тотчас же отправился домой с твердым намерением сесть через три часа в поезд. Мои чемоданы стояли нераспакованными. Я вынул кое-какие вещи и уложил их в дорогу. Затем я сел за письменный стол и написал отцу короткое письмо, в котором сообщал о своем путешествии и просил выслать мне денег в Париж. Когда я стал искать конверт, мой взгляд упал на тоненькую пачку писем и карточек, полученных за время моего отсутствия. Я подумал: «Пускай остаются. Приеду из Парижа – прочитаю». Однако я протянул к ним руку – и опять отдернул ее. «Нет, я не хочу читать их. Или хочу?» Я вынул из кармана монету и задумал: «Если будет орел – прочту». Я бросил монету на стол, и она упала орлом вниз. «И прекрасно! Не стану я их читать!» Но в то же мгновение я рассердился на себя за все эти глупости и взял конверты. Там были счета, приглашения, маленькие поручения, а затем фиолетовый конверт, на котором крупным прямым почерком было написано мое имя. Я тотчас же понял, поэтому-то и не хотел разбирать письма! Я испытующе взвесил письмо в руке, но все равно уже чувствовал, что должен прочесть его. Я никогда не видел ее почерка и, тем не менее, знал, что оно от нее. И внезапно я проговорил вполголоса:
– Начинается…
Я не подумал ничего другого при этом. Я не знал, что именно начинается, но мне стало страшно. Разорвав конверт, я прочитал:
«Мой дорогой друг!
Не забудьте принести сегодня вечером померанцевых цветов.
Письмо было послано десять дней тому назад, в тот день, когда я наведался домой. Вечером, накануне отъезда, я рассказывал ей, что видел в оранжерее у одного садовника распустившиеся померанцевые цветы, и она выразила желание заиметь их. На другой день утром, перед тем как уехать, я заходил к садовнику и поручил ему послать ей цветы вместе с моей карточкой.
Я спокойно прочел письмо и положил его в карман. Письмо к отцу я разорвал.
У меня не было ни одной мысли о том обещании, которое я дал полковнику. А на часах половина десятого; как раз то время, когда Эми начинала прием верноподданных. Я послал за каретой и вышел из дома. Первым делом завернул к садовнику – приказал ему собрать букет. Вскоре я уже был у подъезда ее виллы.
Я попросил доложить о себе, и горничная провела меня в маленький салон. Я опустился на диван и стал гладить мягкую шкуру ламы, которая здесь лежала.
И вот чародейка вышла ко мне в длинном желтом вечернем платье. Черные волосы ниспадали с гладко причесанного темени и закручивались наверху в маленькую коронку, какую носили женщины на полотнах Лукаса Кранаха[26]. Она была немного бледна, глаза ее ловили откуда-то легкий лиловый отблеск, а может, так лишь казалось из-за навязчивой желтизны платья.
– Я уезжал, – сказал я, – домой ко дню рождения моей матери. И вернулся только несколько часов тому назад сегодня вечером.
Она на мгновение удивилась.
– Только сегодня вечером? – повторила она. – Так, значит, вы не знаете… – Тут она прервала себя. – Ну да, разумеется, знаете. В два-три часа вам уже все рассказали.
Она улыбнулась. Я молчал и перебирал цветы.
– Разумеется, вам все сказали, – продолжала она, – и вы все-таки нашли дорогу сюда. Благодарю вас.
Она протянула руку, и я поцеловал ее; и тогда она сказала очень тихо:
– Я ведь знала, что вы должны прийти.
Я выпрямился.
– Сударыня! – сказал я. – Я получил ваше письмо – и принес вам эти цветы.
Она улыбнулась.
– Не лгите, – произнесла она. – Вы же прекрасно знаете, что я послала вам письмо уже десять дней тому назад, и вы тогда же послали мне цветы.
Она взяла из моей руки ветку и поднесла ее к своему лицу.
– Померанцевые цветы, померанцевые цветы! – пропела она. – Как дивно они пахнут! – Эми пристально посмотрела на меня и продолжала: – Вам не нужно было никакого предлога, чтобы прийти сюда. Вы пришли потому, что должны были прийти – я права?
Я поклонился.
– Садитесь, мой друг, – промолвила Эми Стэнхоуп. – Мы будем пить чай.
Она позвонила.
Поверьте, уважаемый доктор, я мог бы обстоятельно описать вам каждый вечер из тех многочисленных, проведенных с Эми Стэнхоуп. Я мог бы передать вам дословно все наши разговоры, ведь они въелись в мое сознание, точно щелок. Я не могу забыть ни одного движения ее руки, ни малейшей игры ее темных глаз. Но я хочу восстановить только те подробности, которые являются существенными для желаемой вами картины.
Однажды Эми Стэнхоуп спросила меня:
– Вы знаете, что случилось с Марком фон Боланом?
Я ответил:
– Мне известно только то, что об этом говорят.
Она спросила:
– Вы верите, что я в самом деле превратила его в миртовое дерево?
Я поймал ее руку, чтобы поцеловать.
– Если вам так угодно, – сказал я со смехом, – то я охотно поверю в это.
Но она отняла руку и заметила с такой уверенностью, что я даже вздрогнул:
– Я ведь и сама в это верю.
Она выразила желание, чтобы я каждый вечер приносил ей померанцевые цветы.
Однажды, когда я вручил ей свежий букет белых цветов, она прошептала:
– Астольф. – Затем добавила громче: – Да, я буду звать вас Астольфом. И если хотите, можете звать меня Альциной[27].
Я знаю, уважаемый доктор, как мало досуга имеют люди в наше время – невдомек им старинные легенды и сказания. Поэтому оба эти имени, наверное, не скажут вам ровно ничего; между тем мне они в одно мгновение открыли близость ужасного и вместе с тем ожидаемого чуда. Если бы вы познакомились с Людовико Ариосто, если бы вы прочитали кое-какие героические сказания пятнадцатого века, то прекрасная фея Альцина оказалась бы для вас такой же старой знакомой, как и для меня. Она ловила в свои сети Астольфа и Рюдигера, Рейнольда Монт-Альбанского и рыцаря Баярда, и не только их, но и многих иных героев и паладинов. Всех побежденных ею жертв она превращала в деревья.
Эми положила обе руки мне на плечи и посмотрела на меня.
– Если бы я была Альциной, – сказала она, – хотел бы ты быть моим Астольфом?
Я не сказал ничего, но мои глаза ответили ей.
И тогда она промолвила: