Он всунул пистолет ему в руку. Господин Перльмуттер взял пистолет, но рука его так дрожала, что он едва мог держать в ней оружие.
– Черт возьми, да не вертите вы им во все стороны! – продолжал мой товарищ. – Опустите пистолет. По команде «раз» поднимайте его с быстротой молнии и стреляйте. Не вздумайте целить в голову – так никогда не попадете. Бейте в живот – это самое надежное. Как выстрелили – держите пистолет высоко перед лицом, он ваше единственное прикрытие. Пользы от него, конечно, немного, но все-таки может случиться, что ваш противник, если выстрелит после вас, попадет вместо вашей персоны в пистолет. И побольше хладнокровия, господин Перльмуттер.
– Бла-бла-благодарю, – промолвил еврей.
Мой товарищ взял меня под руку и отошел со мной в сторону, в лес.
– Я, честное слово, желал бы, чтобы наш еврейчик взгрел Мерсера, – проворчал он, – я не выношу этого болвана. А кроме того, он, по всей вероятности, сам еврей.
– Но ведь он самый свирепый жидоед во всем студенческом корпусе! – возразил я.
– Вот именно поэтому. Погляди на его нос! Может быть, он и крещеный, и родители его тоже, да только все-таки он еврей. Наш заика не что иное, как помесь прокисшего пива и содержимого плевательницы, но он будет мне крайне симпатичен, если наделает дырок в Мерсере. И, в сущности, это просто скандал, что мы притащили сюда этого беднягу, как теленка, на бойню.
– Да, но ведь он хотел пойти на примирение, – заметил я, – если бы ты не закашлял…
Но он оборвал меня:
– Заткни глотку! Много ты понимаешь, фукс!
Все присутствующие отошли в сторону, в кусты, и только оба противника стояли на лужайке в тусклой полумгле ненастного утра.
– Внимание! – воскликнул внепартийный. – Я начинаю: раз!.. два!..
Мерсер выстрелил. Его пуля ударила в дерево. Перльмуттер даже не поднял своего пистолета. Все поспешили к дуэлянтам.
– Последовал ли с вражеской стороны выстрел? – спросил секундант Мерсера.
– Выстрела не было! – констатировал внепартийный.
Мой товарищ гневно накинулся на еврея.
– Сударь! – вскипел он. – Вы с ума сошли? Неужто думаете, что из-за вас мы станем заносить в дуэльный журнал такое свинство? Стреляйте, куда хотите, но только стреляйте! Хоть провалитесь на месте от страха, но стреляйте, черт побери! Не понимаете вы разве, что срамите корпус, чьим оружием вы пользуетесь?
– Я, пож-жалуй… – заикнулся еврей. На его лбу выступили крупные грязные капли.
Но на него уже никто не обращал внимания – снова все разошлись в кусты.
– Раз… два… и… три!
Сейчас же после команды «раз» Мерсер выстрелил. Пуля попала в пень в каких-то трех шагах от противника. Перльмуттер и на этот раз не поднял пистолета. Его рука нервно дергалась.
– Я спрашиваю, последовал ли на этот раз выстрел с другой стороны?
– И на этот раз другая сторона предпочла не стрелять!
Команда Мерсера оскалила зубы, пруссак так и вовсе улыбался во весь рот. Товарищ мой бросал на них яростные взоры.
– Ну и шайка! – хрипел он. – Какое свинство, что я не могу сейчас убить их всех!
– Почему? – спросил я.
– Бог мой! Так глуп может быть только зеленый фукс! – накинулся он на меня. – Ведь ты же должен знать, что здесь сейчас царит мир и что во время дуэли нельзя показывать когти. Но сегодня же вечером все эти проходимцы получат от меня по вызову. Бьюсь об заклад, что у них тогда будут другие рожи. Ох и вздую же я их всех, черт возьми! Посмотри только, как они паясничают, какой триумфальный вой подняли над нашим оборванцем!
К еврею на этот раз он подошел с другого рода убеждениями.
– Господин Перльмуттер, я апеллирую не к вашему мужеству – мне кажется, что это бесполезно, – но к вашему рассудку, – спокойно промолвил он. – Послушайте, вы, наверное, не имеете никакого желания, чтобы вас здесь прикончили, как борова! Ну так, изволите видеть, у вас нет никакой другой возможности избежать этого, как только путем нападения. Это вам должно было бы подсказать чувство самосохранения. Если вы прострелите вашему противнику брюхо, то я гарантирую вам, что он уже ничего не сможет вам сделать. А кроме того, вы этим сделаете еще доброе дело. – Затем мой товарищ прибавил почти сентиментальным тоном: – Ведь, наверное, для вас будет в тысячу раз приятнее, если вы уйдете отсюда живой, господин Перльмуттер. Подумайте только о ваших бедных родителях.
– У м-меня н-нет ро-род-дителей, – выдавил еврей.
– Ну, тогда подумайте о вашей возлюбленной… – продолжал мой коллега и вдруг запнулся, взглянув на безобразную физиономию еврея, которая вдруг расплылась в жуткую унылую гримасу. – Извините, господин Перльмуттер, я понимаю, что вы с вашей… ну, как бы это сказать, с вашим ликом вы не можете иметь возлюбленной. Извините меня, я вовсе не хотел вас обидеть. Но ведь кто-нибудь у вас, наверное, же есть? Ну, может быть… может быть… собака?
– У м-меня есть м-мал-ленькая с-об-бака…
– Ну вот, видите, господин Перльмуттер, у каждого человека есть кто-нибудь. У меня тоже есть собака, и уверяю вас, что я никого так не люблю, как ее. Итак, подумайте о вашей собаке. Подумайте, какая будет радость для вас, когда вы вернетесь домой невредимым, и ваш песик будет прыгать на вас, визжать и вилять хвостом. Подумайте о вашей собаке и… по команде «раз» стреляйте!
– Я б-буду стрелять! – с трудом промолвил маленький еврей.
Две крупные слезы покатились по изрытым оспой щекам и оставили на них светлые дорожки. Он крепко сжал пистолет, который подал ему мой товарищ, и взглянул на моего коллегу с унылой мольбой, как будто его мучило какое-то желание.
– Е-если я… – заикаясь, начал он.
Мой товарищ помог ему:
– Вы хотите попросить меня позаботиться о вашей собаке, если с вами случится что? Не так ли, господин Перльмуттер?
– Да! – выпалил маленький еврей.
– Ну, так я даю вам слово и сдержу его, как честный студент. Собаке будет хорошо, можете быть на этот счет спокойны.
Он протянул ему руку, и еврей крепко пожал ее.
– Бла-благ-годарю!
– Стороны готовы? – спросил внепартийный.
– Готовы! – крикнул мой товарищ. – Стреляйте, господин Перльмуттер, стреляйте!.. Это самооборона. Подумайте о вашей собаке и стреляйте!
Мы снова пошли за деревья. Внепартийный стоял бок о бок со мной. Я не сводил глаз с маленького еврея.
– Внимание! Раз!..
Перльмуттер вздернул пистолет вверх и выстрелил. Пуля пролетела где-то у веток. И он словно застыл, растопырив руки.
– Браво! – пробормотал мой товарищ.
– Два!..
– Если Мерсер имеет хоть искру совести в башке, он выстрелит в воздух, – снова пробормотал он.
– И… тр-р-ри!
В этот момент пророкотал выстрел Мерсера. Зелиг Перльмуттер раскрыл рот. Чисто и ясно раздались его слова. В первый раз в своей жизни он не заикался. Нет, честное слово, он запел – громко и чисто:
– Век наш юный краток, быстро пролетит…
Пистолет выскользнул у него из руки, и он упал ничком. Мы подбежали к нему. Я осторожно перевернул еврея лицом вверх.
Пуля попала ему в самую середину лба – маленькая такая осталась дырочка…
– Я исполню то, что обещал ему! – шептал мне товарищ. – Я велю Франку сегодня же принести собачонку. Пусть подружится с моим Нероном. Оба будут в восторге, когда я доложу им, как раскатал мерсерское отребье. Спи спокойно, Зелиг Перльмуттер, – добавил он еще тише, – ты был грязная перечница и отнюдь не делал чести своему имени, но, черт меня побери, все-таки ты был благородный студент, и Мер-сер заплатит мне за то, что тебя так безобразно ухлопал. Это мой долг перед твоей собакой – надеюсь, у нее не так уж много блох!..
Врачи подошли, склонились над Перльмуттером.
– Однозначно мертв! – сказал наш старый доктор. – Ничего другого не остается, как только писать свидетельство…
– Пойдемте завтракать! – предложил беспартийный.
– Вот еще! – бросил мой товарищ сурово. – Мы должны исполнить долг в отношении нашего товарища. Берись, фукс!
Мы подняли тело, с помощью служки отнесли его через лес на дорогу и положили в карету.
– Кучер, вы не знаете тут где-нибудь прибежища? – спросил я.
– Не знаю, – последовал ответ.
– Но ведь где-то тут за лесом есть общинная больница?
– Да, сударь, есть, Денковская. Большая больница.
– Далеко отсюда?
– Часа два езды.
– Поезжайте туда, – велел мой товарищ. – Это ближе всего, там мы сбудем его с рук.
Мы уселись на задние сиденья. Служитель сел против меня, а другое переднее место занял Зелиг Перльмуттер. Пришлось потратить некоторое время на то, чтобы привести его в сидячее положение. Лошади шли неровно, и приходилось крепко держать тело, чтобы оно не валилось вперед.
– Видишь, как хорошо я сделал, что закалял твои нервы, фукс. Вот теперь тебе это и пригодится. Франк, откройте корзину с провизией.
– Спасибо, я не стану есть, – сказал я.
– Что-о? – рыкнул товарищ. – Ты отказываешься? А я тебе скажу, что ты будешь есть и пить, что только за ушами затрещит. Я отвечаю за тебя, малыш, и не имею никакой охоты привозить тебя домой в состоянии коллапса. Prosit!
Он налил мне полный стакан коньяка, и я опрокинул его в рот. Я давился бутербродом с ветчиной – думал, что не смогу одолеть и одного, но съел четыре и залил их спиртным.
Дождь хлынул с новой силой. Он хлестал струями в дрожащие стекла кареты, вязшей в грязи. Один из нас должен был попеременно сидеть напротив мертвеца и поддерживать его. Мы должны были приехать на место в десять, и поминутно вынимали часы; никто не говорил ни слова. Даже мой приятель прекратил балагурство. Одно только «Prosit! Prosit!» раздавалось в нашей карете – и мы пили.
Наконец мы были у цели нашего путешествия. Служитель побежал через сад в дом, а мы в это время дали кучеру есть и пить. Из дома к нам вышли два сторожа, а за ними еще пожилой господин – управляющий заведением. Мой товарищ представился ему и изложил свою просьбу, которая показалась врачу, очевидно, в высшей степени тягостной.