– Что ж, я хотел бы остановиться здесь, – объявил он.
Хозяйка предложила ему цену.
– Устраивает! – Невысокий господин потер руки. – Сегодня же завезу сюда вещи. – С поклоном он обернулся вокруг себя. – А где, извините, выход?
У хозяйки сделалось такое лицо, будто она куснула лимон.
– Как? – воскликнул съемщик. – У этого дуплета нет отдельного самостоятельного выхода? Значит, мне постоянно придется ходить соседней комнатой?
– Ну так возьмите себе все четыре комнаты! – со стоном вырвалось у хозяйки.
– К сожалению, не могу, так как это мне не по средствам.
– Я так никогда ничего не сдам! – возвела хозяйка очи горе. – За последние две недели добрая сотня людей тут прошла. Всем все нравилось – ровно до той минуты, как я объясняла ситуацию с дверьми. Верно, идиот был планировщик, что не сделал двери в коридор! Этот господин тоже совсем было уж остался. – Она указала на меня, промокнув глаза фартуком.
– Вы тоже хотели сюда заселиться? – спросил меня маленький господин.
– Не прямо сюда, а в тот дуплет, что вам не подошел. Но я, конечно, отказываюсь от удовольствия постоянно впускать к себе посторонних. Будьте покойны, я тоже с десяти утра на ногах, в поисках.
Наш короткий разговор показался хозяйке обнадеживающим.
– Господа так хорошо понимают друг друга… что, если бы вы изволили вдвоем снять эти четыре комнаты? – предложила она нерешительно.
– Ну уж нет, – стоял на своем я.
– Поиски помещения меня страшно утомили, – заговорил незнакомец. – Не стоит ли нам в самом деле поселиться вместе?
– Да я даже не знаю, кто вы! – вырвалось у меня.
– Зовут меня Фриц Беккерс, человек я очень спокойный… и почти с уверенностью скажу, что не стесню вас. Да и вы в любой момент сможете съехать, если все-таки я вам не придусь по душе – я же вам не брак предлагаю, в самом-то деле!
Я ничего не ответил, и он продолжил:
– Цена всему помещению – девяносто марок, таким образом, на брата придется по сорок пять. Я возьму эти комнаты, а вы – те, но с одним условием: мне будет предоставлено право проходить вашей комнатой и в ней же пить утренний кофе, так как, нужно заметить, я не люблю пить кофе или завтракать у себя в спальне.
– Так делайте это в том маленьком помещении.
– Увы, оно мне будет служить для… скажем так, для другой цели. Но еще раз уверяю – я никоим образом не помешаю вашим делам.
– Спасибо, я все же против, – упирался я.
– Раз так, – господин Беккерс развел руками, – тогда, конечно, ничего не попишешь, и нам обоим остается лишь продолжить искания… как говорится, дорогу осилит идущий…
Я представил очередную лестницу, завивающуюся незнамо куда, и мне стало дурно.
– Довольно, – обратился я к Фрицу. – Ваша взяла. Принимаю условия.
– Правда? Замечательно! – просиял Беккерс.
И хозяйка просияла на пару с ним, добавив:
– Какой счастливый день.
Я попросил ее прислать за моими вещами пару посыльных и, распростившись, ушел. Голоден я был, точно волк, и потому решил где-нибудь наскоро пообедать. При повторном обдумывании сделка уже не казалась такой выгодной – возможно, стоило вернуться и взять свои слова назад, ведь превыше многих удобств я ценил уединение, – но тут повстречался мне на улице сам Пауль Гаазе.
– Куда держишь путь? – осведомился я.
– У меня нет пристанища, – понуро бросил он. – Я в поиске!
И тут я подумал снова: нет, все же хорошо, что теперь какое-никакое «пристанище» у меня есть. На пару с Паулем – а он был, к слову, художник-оформитель – я отправился в харчевню, где мы основательно и недорого пообедали. Гаазе пригласил меня на выставку и, когда я выразил интерес, пообещал забежать за мной ближе к вечеру.
Когда я вернулся к себе, вещи только-только прибыли. Прислуга и хозяйка помогли мне, и в какие-нибудь два-три часа все было убрано и обставлено, олеографии и безделушки вынесены – комната несколько приобрела характер своего обитателя.
Постучались, вошел Пауль.
– Ба, да тут все уже в порядке, – заметил он. – Пойдем, уже девять часов.
– Правда? – Я взглянул на часы – так оно и оказалось.
Тут опять кто-то постучался.
– Войдите!
– Прошу простить, это я. – Господин Беккерс вошел в комнату; за ним следом двое слуг тащили громадные ящики.
– Кто это был? – спросил Пауль Гаазе, когда мы сидели в вагоне городской железной дороги.
Я рассказал ему все историю.
– Вот так незадача, дружище, – приободрил меня он. – Держись! А… нам уж выходить.
На другой день я проснулся поздно. Когда хозяйка подавала мне чай, я спросил ее, завтракал ли уже господин Беккерс.
– Да, в половине восьмого, – ответила она.
Слова ее меня удовлетворили. Если он и впредь намеревался вставать так рано, то я мог быть уверенным, что он никоим образом меня не озаботит.
Так прошло две недели, за которые я даже и не повидался с ним ни разу, а потому, в сущности, позабыл о самом факте его существования.
Однажды вечером, часов около десяти, ко мне в дверь постучались. На приглашение войти отозвался, как уже, думаю, ясно, Фриц Беккерс.
– Здравствуйте! Не помешаю? – осведомился он, входя в комнату.
– Нисколько. Я как раз заканчиваю свое писанье.
– Точно ли я не стесняю вас?
– Да нет же; нужно вам сказать, в работе своей я дошел до точки замерзания. Сегодня в момент вашего прихода я был занят описанием праздника Осириса, но ввиду скудности материала придется для подкрепления побывать в библиотеке – там-то я найду нужное мне.
Фриц Беккерс улыбнулся.
– Быть может, я сумею быть полезным вам, – предположил он.
Я задал ему несколько вопросов, на которые получил удивительно толковые дельные ответы.
– Да вы, господин Беккерс, не востоковед ли? – изумился я.
– Чуть-чуть, – ответил он.
С тех пор я время от времени видел его; поздно вечером он заходил ко мне выпить стакан пуншу. Иногда я и сам зазывал его к себе. Беседовали мы с ним на самые разнообразные темы; на меня он производил впечатление разносторонне образованного и безусловно интеллигентного человека. О себе он, однако, ничего не говорил, да и окружил себя известной долей таинственности. Дверь, отделявшую его комнату от моей, он завесил тяжелым персидским ковром, не пропускавшим ни звука. Уходя, он постоянно запирал вход в свою комнату, так что хозяйка могла прибираться только в то время, когда он завтракал у меня. Во время «генеральной уборки», по субботам, он усаживался в кресло и, покуривая трубку, ждал окончания чистки. В комнате его, однако, не было ничего необыкновенного; а что скрывалось в той маленькой комнатке, находившейся там, дальше, никто не мог с уверенностью определить: дверь была задрапирована такими же непроницаемыми тканями, да кроме того замыкалась американским тяжелым замком, специально по его пожеланию прилаженным к двум тяжелым железным болтам, вделанным в стену.
Время от времени посыльные приносили Беккер-су большие и маленькие ящики и ящички всевозможного образца и вида. Получая их, господин Беккерс тщательно замыкал свои двери, вынимал из ящиков содержимое, а сами ящики отдавал хозяйке на растопку.
Как-то раз вечером меня посетила моя маленькая приятельница Энни. Я сидел у письменного стола, а она, лежа на диване, читала какую-то книгу.
– Слушай, а ведь уже несколько раз кто-то звонит у входных дверей! – заметила она.
– Ничего, – проворчал я.
– Может быть, хозяйка твоя отлучилась куда-нибудь?
– Да, ее нет дома.
В это время позвонили снова, на этот раз решительнее, энергичнее.
– Я пойду открою, – вызвалась Энни. – Может быть, у кого-то к тебе надобность?
– Открой, если хочешь! Смотри, будь осторожней.
Она быстро вскочила:
– Не беспокойся, я перво-наперво гляну в глазок в дверях.
Через несколько минут Энни вернулась.
– Оказывается, тебе принесли какую-то посылку. Дай мне немного мелочи – нужно же дать на чай посыльному.
Я вручил ей деньги, посыльный поставил на стол квадратный ящик, поблагодарил и ушел.
– Посмотрим, что там такое! – воскликнула Энни, весело потирая руки.
Встав, я принялся внимательно разглядывать ящик. Адреса и фамилии адресата на нем не значилось.
– Я даже и представить себе не могу, от кого это могло быть, – заметил я. – Может, по ошибке мне вручили.
– Почему же? Ведь я сама видела разнарядку у посыльного, а там значилось – улица Винтерфелдская, дом двадцать четвертый, на третьем этаже у госпожи Паульсен; да кроме того, он мне на словах сказал, передавая: для господина доктора! Ну, ясно ведь, что тебе, а не кому-то другому предназначался ящик.
Черт знает, почему я не вспомнил в это время о Беккерсе.
– Да, очевидно, мне, – ответил я.
– Итак, решено! Мы ящик вскроем; там, наверное, что-нибудь съестное, вкусное.
Попавшимся мне под руку старым заржавленным скальпелем я пытался отжать у ящика крышку, но тщетно – та не поддавалась.
– Не могу, – заявил я, оглядываясь по сторонам и глазами отыскивая необходимый для дела инструмент.
– Глупыш! – рассмеялась моя миниатюрная подруга и быстро помчалась на кухню, откуда тотчас же вернулась, весело помахивая молотком, щипцами и отверткой.
– Все это я нашла в ящике кухонного стола, – объяснила она, – а ты, оказывается, ни о чем тут не знаешь.
Опустившись перед столом на колени, она принялась за работу, не самую легкую для девушки, и крышка все никак не поддавалась. По бледному личику Энни разлился яркий румянец, да слышно было, как сильно бьется ее сердечко.
– На, возьми! – сказала она, вставая и прижимая к груди свои миниатюрные ручки. – Ах, это глупая колотушка внутри меня!..
Она была самое милое и нежное создание во всем мире, но такое хрупкое! С ней нужно было обращаться крайне осторожно: с самого детства у нее диагностировали болезнь сердца, со временем прогрессировавшую.
Вытащив несколько гвоздей, я приподнял крышку, и та с треском отскочила. Моим глазам предстали сперва опилки, Энни тут же погрузила в них свои тонкие пальчики. Тем временем я подошел к письменному столу – сложить инструменты.