На улице мы встретили Беккерса.
– Что, ваш врач уже у нее? – осведомился я.
– Увы, нет. Жду его с минуты на минуту.
В то время как мы поднимались по лестнице, нас догнал и доктор, за которым ходил Беккерс.
– Где же наша пациентка? – спросил Мартенс, первым вошедший в комнату.
– На диване, – сказал я удивленно.
– На диване? Но там никого.
Я глянул в нужную сторону – он не лгал. Энни исчезла. Мои мысли спутались.
– Может быть, она, очнувшись от обморока, легла на кровать, – предположил другой врач.
Мы перешли в спальню, но и там ее не было, и даже простыня оказалась не смята.
Искали ее всюду: и у Беккерса в приемной, и на кухне, и в комнате хозяйки – всюду. Обошли весь этаж – напрасно, Энни бесследно исчезла.
– А ведь вы напрасно всполошили нас, – заметил с усмешкой Мартенс. – Правду же говорят: у страха глаза велики; пока вы ставили нас на уши, ваша дама в беде преспокойно отправилась домой!
– Не может этого быть! Беккерс ждал внизу доктора – он бы заметил!
– Я прохаживался взад и вперед, – признался Беккерс. – Возможно, она незаметно для меня проскользнула за спиной…
– Нет, это положительно невозможно! – воскликнул я. – Она лежала здесь совсем как мертвая – бледная, похолодевшая. У нее сердце не билось, грудь не поднималась, уже губы начали темнеть… Невозможно предположить, что после такого припадка человек встал бы как ни в чем не бывало и убрался восвояси!
– Ваша очаровательница, вероятно, разыграла перед вами маленькую трагедию, ну а потом, посмеявшись над вами, убыла втихомолку, пока вы очертя от отчаяния голову бежали за докторами.
Посмеявшись, врачи удалились. Вскоре вернулась домой хозяйка, посланная купить снедь на ужин.
– Никак барышня уже ушла? – удивилась она.
– Да, – сказал я, – она ушла домой. Со мной поужинает вместо нее господин Беккерс. Смею просить вас?..
– Очень вам благодарен, – поклонился он. – С удовольствием.
Мы закусили и выпили.
– Интересно, чем все объяснится? – протянул я.
– Вы будете искать ее? – спросил Беккерс.
– Что за вопрос – конечно! Имей я возможность, то завтра же чуть свет отправился бы к ней, а уж предлог измыслил бы. Вот только я не знаю, где она живет.
– Не знаете ее адреса?
– В том-то и беда, что не ведаю вовсе! Да что уж там, коли на то пошло, я не знаю даже, как ее зовут. Познакомились мы месяца три тому назад в омнибусе, два раза виделись в парке. Все мои сведения ограничиваются вот чем – я знаю, что у нее нет родителей, но имеется богатая тетка, стерегущая ее, как аргус. Называю я ее Энни, потому что такое имя ей подходит – я как увидел эту изящную фигурку, так сразу подумал: вот идет Энни… а на деле зовут ее, может быть, Ида, Фрида или Паулина… да мало ли имен.
– Как же вы переписываетесь с ней?
– Я писал ей – правда, очень редко – на адрес «Аннхен Мейер, ящик почтамта 28, до востребования». Недурненький псевдоним, а?
– Аннхен Мейер… ящик 28, – машинально, с расстановкой повторил Беккерс.
– Ну да. Выпьем, господин Беккерс, будемте здоровы! Хоть Аннхен и ненавидит вас непримиримо, сегодня она все-таки уступила вам поле битвы! Победа осталась на вашей стороне.
– Ваше здоровье!
Стаканы зазвенели один о другой. Мы пили и болтали, и было уже очень поздно, когда решено было расходиться по комнатам. В спальне я подошел к открытому окну; свет луны, небывало яркий, серебрил уснувшие деревья, чьи листья время от времени трепетали слегка под слабым дуновением ветра.
И вдруг, среди ночной тишины, мне показалось, что меня кто-то окликнул. Затаив дыхание, я стал прислушиваться… да, меня определенно звал голос Энни.
– Энни! – крикнул я. – Энни!
Ответа не было.
– Энни! – повторил я. – Ты внизу, в парке?
Ни звука. Да и как могла она попасть в парк, к тому же в столь поздний час?
Похоже, я перебрал с выпивкой.
Пройдя в спальню, я бросился на кровать и моментально уснул.
Проспал я тяжелым, крепким сном несколько часов. Потом сон мой стал тревожным, беспокойным. Мне кое-что пригрезилось, что, нужно заметить, случается со мной крайне редко.
Она снова позвала меня.
Пригрезилось мне, что Энни лежит на диване, а над ней склоняется Беккерс. Полным ужаса взглядом встречала она его, подняв крохотные кулачки в порыве защиты, стараясь его отвадить хоть как-то, оттолкнуть… Ее бледные губки – столь милые и желанные – с невероятным усилием разомкнулись, и с них слетел крик ужаса… она звала меня до сих пор…
И я проснулся. Холодный пот выступил у меня на лбу и висках. Я стал вслушиваться – напряженно, настороженно. И снова раздался ее голос, звучал он тихо, но ясно; он звал меня. Я вскочил с кровати и поспешил к окну:
– Энни! Энни!
Нет! Все было тихо; я уж было собирался снова улечься, как вдруг в ночной тишине раздался крик ужаса, совершенно нечеловеческого, смертельного ужаса; раздался – и замер.
Нет, сомнений быть не могло – это был ее голос. Но на этот раз крик донесся ко мне не из сада, а словно из комнат, соседних с моими.
Торопливо я зажег свечу и стал искать под кроватью, за занавесками, в шкафах – везде. Обыскав спальню, я перешел в приемную, но и там ее не было.
А что, если Беккерс… Сама мысль – чистейший абсурд! Однако невозможного нет ничего. Недолго думая, я решительно подошел к дверям и дернул за ручку – проход заперт. Тогда я решительно приналег и влетел за порог соседа под трескучий аккомпанемент. Со свечой в руках я бросился в комнату.
– Что случилось? – спросил Фриц Беккерс.
Лежа на кровати, он спросонья щурился и протирал заспанные глаза. Значит, все мои подозрения и домыслы оказались просто-напросто детскими бреднями!
– Простите мне мою нелепую выходку, – сказал я. – Мне тут кое-что приснилось, и я… в общем… я повел себя нетактично.
Я рассказал ему о своем сне.
– Странно, – заметил он, – представьте себе, что мне снился сейчас совершенно такой же – аналогичный! – сон.
Я взглянул на него. В чертах Беккерса сквозила ни капли не скрываемая насмешка.
– Напрасно издеваетесь надо мной! – проворчал я, покидая его спальню.
На следующее утро я написал Энни длиннейшее письмо. Фриц Беккерс заглянул мне через плечо, войдя в комнату, как раз в то мгновение, как я выводил на конверте «Аннхен Мейер, ящик почтамта 28, до востребования».
– Бог знает, получите ли вы скоро ожидаемый ответ, – бросил он, смеясь.
Ответа на свое первое письмо я не получил. Второе я отправил дня через четыре, а третье – через две недели.
После долгих ожиданий мне пришел-таки отклик, написанный, однако, совершенно незнакомым мне почерком. Письмо было следующего содержания:
«Я не хочу, чтобы у вас было одним письмом более – письмом, написанным моей рукой, – а потому диктую его подруге. Прошу вас немедленно вернуть мне мои письма, а также все имеющиеся у вас от меня сувениры. Почему именно я не желаю ни видеть, ни слышать вас, вы и сами поймете; раз вам ваш отвратительный приятель дороже меня, то нам и делить более нечего!»
Подписи не было; вместо нее в конверте было три моих нераспечатанных послания. Я написал ей еще раз, но и это письмо получил спустя несколько дней в первозданном виде. Ввиду такого упрямства – или, вернее, настойчивого желания поставить крест на наших отношениях – я собрал все ее письма, сложил их вместе с разными имевшимися у меня от нее пустяками в большую коробку и послал ее на почту до востребования на имя Аннхен Мейер.
– Вы все вернули? – как бы между прочим спросил Беккерс, сидя у меня вечером того же дня.
– Да, все.
– Прямо-таки ничего не оставили у себя?
– Нет. Решительно ничего. А что?
– Нет так нет. Если хотите знать мое мнение… – он зевнул, – правильно сделали, что выбросили за борт весь этот ненужный балласт. Лучше так, – рассудил он, – чем скрести душу о наждак того, что уже не вернешь.
Прошли месяцы. В один прекрасный день Беккерс объявил, что выселяется.
– Вы покидаете Берлин? – уточнил я.
– Да, – ответил он. – Еду к тетке на остров Узнам. Славное местечко, как по мне.
– И когда собираетесь?
– По-хорошему мне следовало бы уже давно уехать. Но ввиду того, что послезавтра один из моих старых друзей справляет юбилей, придется пробыть два лишних дня здесь. Он взял с меня слово, что я буду присутствовать на его торжестве. К слову, вы бы оказали мне большую услугу, если бы согласились пойти со мной.
– В смысле, вы зовете меня к вашему приятелю?
– Ну да. Вы не пожалеете – юбилей этот несколько иной, нежели вы, быть может, думаете. Как ни крути, а семь месяцев мы прожили бок о бок мирно, не ссорясь, неужели у вас хватит жестокости отказать мне в этой просьбе?
– Ладно, я составлю вам компанию, – сказал я со вздохом.
Ровно в восемь вечера Беккерс зашел за мной.
– Сейчас-сейчас! – заторопился я.
– Я пойду найму извозчика да подожду вас внизу, у подъезда. Ах, кстати, еще одна маленькая просьба – будьте любезны надеть черный костюм, черный галстук и перчатки в тон! Как видите, – он развел руки, – я и сам весь в черном.
– Этого только недоставало, – проворчал я. – Хорошенький у вас там юбилей, нечего сказать!..
Когда я спустился вниз, Беккерс уже ждал меня, сидя на пролетке. Я занял место с ним рядом, и мы покатили по улицам Берлина; по каким именно – не сумею сказать, так как я, по правде, не обращал на это ни малейшего внимания. После путешествия, длившегося ровно три четверти часа, мы остановились. Беккерс рассчитался с возницей и провел меня за массивные кованые ворота. Мы попали в длинный двор, окруженный высокой стеной. Мой спутник толкнул низенькую дверцу, и мы очутились перед маленьким домом, тесно прилегавшим к самой стене. Позади тянулся громадный запущенный сад. Надо же, и еще один частный полупарк в Берлине? Похоже, всех тайн этого города не разведать вовек.
Я не успел толком осмотреться – Беккерс стоял уже на верхней площадке лестницы, и я должен был поспешить за ним. Нам отворили дверь; прямо из темных сеней мы попали в маленькую, скромно обставленную комнату. Посредине стоял стол, накрытый скатертью свежего вида; на нем красовалась больша