я фарфоровая пиала для пунша. По обе стороны от этой емкости высились два массивных серебряных канделябра, по пять свечей на каждый, такие же стояли на комоде, превращенном этим вечером в буфет с большими блюдами для бутербродов.
Со стен глядели на меня несколько древних олеографий, поблекших и выцветших от времени, таких выцветших, что даже внимательный наблюдатель не смог бы разобрать их сюжет. Поразили же меня не они, а бесчисленное множество венков, перевитых широкими лентами из дорогого шелка. Юбиляр-то, вероятно, либо певец, либо артист, подумал я, да и артист явно незаурядный: такую уйму венков, сдавалось мне, не получала ни одна из звезд парусинового неба. Вся стена, от пола до потолка, была ими увешана. Многие из них увяли и поблекли, но некоторые отличались новизной, будучи полученными, очевидно, на этот теперешний юбилей.
Беккерс взялся представить меня.
– Я привел с собой друга, – сказал он. – Господин Лауренц, его супруга и семейство.
– Рад! Очень рад, господин Беккерс! – проговорил юбиляр и потряс мне руку. – Это большая честь для нас!
Много перевидал я на своем веку знаменитостей, вышедших в тираж, но настолько любопытный экземпляр мне еще ни разу не встречался. Представьте себе, юбиляр был необыкновенно низкого роста, лет с виду семидесяти пяти; его руки нимало не указывали на артистичность натуры – грубые, заскорузлые, точно солдатские подметки. На такие-то клешни никакой предпраздничный маникюр не произведет должного действия! Старое, все в морщинах, лицо его напоминало собой гнилую картофелину, провалявшуюся месяца три на солнцепеке. Огромные уши топорщились, словно крылья летучей мыши, да беззубый рот едва покрывала прореженная щетка седых усов, принявшая от нюхательного табака какой-то неопределенно-бурый оттенок. Жиденькие пряди волос такого же неназываемого цвета были гладко припомажены к черепу, походившему на натертый мастикой мяч.
Супруга юбиляра была немногим моложе виновника торжества. Налив нам крюшон, она поставила перед нами целую гору бутербродов, которые, в силу своего аппетитного, соблазнительного вида, отчасти примирили меня с ней. На хозяйке дома красовалось черно-шелковое платье, ожерелье из непроглядного мориона[37] и браслеты из него же.
Остальные гости, человек пять-шесть мужчин, были также во всем черном. Один из них был еще меньше и еще старше самого юбиляра, остальным я на глаз дал от сорока до пятидесяти лет.
– Ваши родственники? – спросил я господина Лауренца.
– Нет. Вот только тот, одноглазый, мой сын, остальные же – мои служащие.
Служащие? Значит, мое предположение, что господин Лауренц – артист, никак не оправдалось. Но откуда в таком случае у него эта галерея венков? Я стал рассматривать надписи на лентах. На одной, национальных цветов, было вытиснено: «Нашему храброму полковнику – от верных стрелков».
Значит, он – отставной военный! Но на другой ленте я прочел: «От парламентеров – своему собрату». Значит, и политику он не забывает! «Величайшему в мире Лоэнгрину[38]» – так он все-таки певец? «Незабвенному товарищу – от берлинской прессы». Что?! Ко всему еще и писатель? «Красе германской культуры»… нет, этот Лауренц и впрямь личность не из обычных; я начинал стыдиться, что до сего времени ничего не знал о таком выдающемся во всех отношениях человеке. На ярко-красной ленте я прочел надпись: «Певцу свободы от рабочих», а на зеленой: «Моему верному другу и сотруднику – от Штейера, придворного духовника». Это был не только удивительно разносторонний, но и всеми чтимый человек. В самой середине красовалась широченная лента с краткой, но выразительной надписью: «Величайшему сыну Германии».
– Простите, господин Лауренц, – почтительно заговорил я. – Ужасно огорчен тем, что до сего времени не имел чести о вас слышать. Будьте любезны сказать мне…
– Ну-ну, – добродушно похлопал он меня по плечу.
– Какой юбилей изволите вы сегодня справлять?
– Стотысячный! – ответил Лауренц.
– Стотысячный? – переспросил я.
– Стотысячный! – повторил пылко Лауренц, брызнув слюной мне под ноги.
– Стотысячный! – гнусавым голосом произнес его одноглазый сын. – Стотысячный!
– Стотысячный! – повторила госпожа Лауренц. – Могу я налить вам еще стакан вина?
– Стотысячный! – сказал Лауренц еще раз. – Не правда ли, кругленькая цифра?
– Весьма кругленькая, – согласился я.
– В самом деле знаменательное число! – сказал Фриц Беккерс. Он встал и поднял свой стакан. – Сто тысяч, ну разве не прекрасно? Сто тысяч – подумать только!
– Чудесное число! – сказал тот гость, который был еще меньше и старше господина Лауренца. – Совершенно чудесное. Сто тысяч.
– Я вижу, вы понимаете меня, господа, – продолжал Фриц Беккерс, – и поэтому я считаю лишним распространяться по данному поводу. Я ограничусь только этими словами: сто тысяч. А вам, милый юбиляр, я желаю еще столько же!
– Еще сто тысяч! – воскликнули жена господина Лауренца.
Его сын, служащие и все остальные подняли бокалы в честь юбиляра. Меня озарило: Лауренц накопил первые сто тысяч марок или талеров – может, и вовсе где-то выиграл или унаследовал – и по этому поводу угощал здесь всех вином.
Я тоже взял бокал и произнес:
– Позвольте и мне всем сердцем присоединиться к пожеланию господина Беккерса. Еще сто тысяч. Ваше здоровье! Non olet![39]
– Что он сказал? – обратился юбиляр к Беккерсу.
– Non olet. В приблизительном переводе – «не пахнут», – пояснил ему последний.
– Не пахнут? – смеясь, переспросил господин Лауренц. – Ну, голубчик, этого сказать, положим, нельзя. Бывают случаи, что приходится прямо-таки зажимать нос. Верьте моему опыту.
Каким образом нажил этот старый скряга свою сотню тысяч, если с таким открытым цинизмом говорил о них!..
В это время Беккерс встал, чтобы достать с комода положенный было им туда куль.
– Позвольте мне, господин Лауренц, вручить вам этот маленький знак внимания, который да послужит вам постоянным напоминанием о наших дружеских отношениях, а также и о сегодняшнем вашем славном юбилее.
«Сувенир» этот представлял собой хорошо препарированный, отполированный до матового состояния череп, роскошно оправленный в серебро. Теменная часть была отъята, а затем снова прилажена, отчего получилась правильная кружка с крышкой на шарнирах.
– Дайте-ка мне разливательную ложку, – сказал Беккерс и, получив ее, наполнил эту мрачную кружку до краев крюшоном.
Отпив несколько глотков, он передал ее юбиляру, тот последовал его примеру, а затем вручил ее своему соседу, и пошла чаша вкруговую.
– Знаешь, старуха, – обратился юбиляр к супруге, – ведь эта кружка очень удобна для того, чтобы напиться уже за завтраком!
Фриц Беккер взглянул на часы.
– Четверть одиннадцатого! – объявил он. – Надо торопиться, или на поезд опоздаю.
– Милый друг и покровитель, – взмолился юбиляр, – останьтесь хоть немного еще, ну хоть на четверть часика! Прошу вас!
Надо же, Фриц Беккерс был «покровителем» этой знаменитой личности? Нет, это было для меня совсем уж неразрешимой загадкой.
– Никак не могу, – решительно произнес «покровитель» и, пожав мне руку, добавил с легким поклоном: – До свидания!
– Я тоже ухожу.
– Меня провожать не имеет смысла, так как мне нужно на Штеттинский вокзал, а это огромный крюк для вас. Мне придется прямо-таки бегом добежать до стоянки извозчиков; впрочем, если угодно, пришлю вам экипаж. Прощайте! Нужно поспешать, если я не хочу проворонить поезда.
Все высыпали в переднюю провожать Беккерса, а я остался один, допивать стакан. Вернувшись из передней, виновник торжества снова наполнил его вином.
– Знаете ли, – заговорил он, – если вам когда-либо что понадобится, вспомните обо мне. Я вам услужу, останетесь довольны – спросите господина Беккерса. У меня весь товар – первой свежести!
Значит, он коммерсант! Наконец-то я добился толку.
– Непременно, непременно. При случае не премину явиться к вам, пока же у меня не истощились запасы.
– Вот как?.. Кто же ваш поставщик? – встрепенулся юбиляр.
Что мог я ему ответить, если даже не знал, чем торгует старик?
– Уортгейм, – бросил я наугад.
– Ох уж эти торговые дома! – воскликнул он. – Они-то и разоряют мелких торговцев! Хоть и Уортгейм, а все-таки вас, вероятно, надувают, а потому, прошу вас, возьмите хоть раз у меня, на пробу! Ну что такое Уортгейм! Что у него – дохлая рыба! Завал!..
Ага, догадался я, значит, он – рыботорговец! Наконец-то! Я чуть было не сделал заказ, но вовремя спохватился, вспомнив, что до «первого числа» более недели.
– Пока что у меня еще имеются запасы, в будущем же месяце попрошу вас кое-что прислать мне. Дайте мне, пожалуйста, ваш прейскурант.
– Прейскурант? – удивленно переспросил старик. – Прейскурант! Да разве у вашего Уортгейма есть… прейскурант?!
– А то как же! Дешево и сердито! Низкие цены и свежий товар! То есть не только свежий, но, можно сказать, у него все получаешь живьем!
В это время до меня донесся стук подъезжающей извозчичьей пролетки. Прибегнув к сумятице, вызванной моими словами, я схватил пальто и шляпу и был таков. Вскочив в коляску, я торопливо приказал кучеру везти меня в ближайшее кафе.
Инстинктивно оглянувшись, я увидел у подъезда, рядом с дверями, маленькую белую фарфоровую дощечку, на которой, слегка прищуриваясь, разобрал-таки надпись:
Яков Лауренц,
могильщик
…Ну конечно же! Все сходится – ничего себе! Юбиляр наш – делец похоронных дел!
Через несколько месяцев после отъезда Беккерса из меблированных комнат выехал и я. Укладывал я свои вещи в ящики при помощи хозяйки; заколачивая ящик с картинами, я сломал ручку молотка.
– Ах, черт! – воскликнул я.
– Ничего! У меня найдется еще один молоток, – сказала хозяйка, которая только что тщательно сложила мои костюмы. – Погодите, я принесу его.