Последние проделывали тогда с нею те же манипуляции, что и с трупами, с той лишь разницей, что в данном случае сводилось все к тому, чтобы как можно дольше хранить в теле бальзамируемой жизнь. Мумификация заживо – процесс, сопряженный с нечеловеческой мукой, за которую женщина имела очень незначительное утешение: ее труп не высыхал, оставался свежим, как живой, не переменяя даже цвета кожи. Будьте любезны убедиться – эта красавица выглядит так, словно только что уснула. – С этими словами профессор снял со стола большой кусок шелковой ткани.
Изумленные зрители тут же заахали на все лады – на мраморном столе возлежала молодая женщина, до груди обернутая узкими полосками полотна. Свободными оставались руки, плечи и голова. Черные завитки обрамляли лоб. Нежные ноготки маленьких рук были окрашены краской-генной, на третьем пальце поблескивало скромное колечко.
Чтобы лучше рассмотреть демонстрируемое, я вместе с прочими посетителями подошел к телу поближе.
Милосердный Боже, да ведь это была Энни!
Я громко вскрикнул, но крик мой был заглушен говором толпы. Не имея сил хоть бы и слово произнести, я широко открытыми глазами, в холодном ужасе, неотрывно глядел на покойницу.
– Эта тофарская невеста, – словно сквозь сон слышался мне голос профессора, – не феллахская девушка. Черты ее лица указывают на принадлежность к индогерманской расе, мне думается, она была гречанкой. Факт этот вдвойне любопытен тем, что перед нами останки представительницы не только египетской, но и древнегреческой культуры!..
Кровь стучала у меня в висках; чтобы не упасть, я схватился за спинку кресла. В это мгновение на мое плечо опустилась чья-то рука. Я оглянулся… увидел чье-то тщательно выбритое лицо… и все-таки… ведь это был… милосердный Бог… Фриц Беккерс!
Взяв меня под руку, он вывел меня из окружавшей нас толпы. Я как-то апатично, без своей воли, последовал за ним.
– Я обличу вас! – прошипел я, не помня себя.
– Вы этого не сделаете, так как это не принесло бы вам ни малейшей пользы! Вы бы только себе наделали неприятностей. Я – никто, абсолютно никто. Пропустите сквозь сито весь мир, и даже тогда, думается мне, вам не удалось бы найти Фрица Беккерса… ведь, кажется, так меня звали, когда жил я на Винтерфелдской улице? – Он рассмеялся, причем лицо его приняло крайне отталкивающее выражение.
Не будучи в силах смотреть на него, я молча отвернулся.
– А впрочем, – шепнул он мне, – разве так не лучше? Вы ведь поэт, рассудите-ка сами… разве маленькая подружка ваша не милее вам такой, застывшей в вечной красоте, нежели если бы на одном из берлинских кладбищ ее пожирали сейчас черви?
– Вы дьявол, – простонал я, – сущий подлый дьявол!
До меня долетели звуки легких быстрых шагов – подняв голову, я увидел, как исчез за одной из боковых дверей тот, кого я знал Фрицем Беккерсом.
Закончившему свою лекцию профессору рукоплескали. Его поздравляли; он сам и господа советники коммерции многим пожимали руки. Толпа направилась к выходу. Никем не замеченный, я подошел к усопшей. Вынув из бумажника медальон с портретом ее мамы, я спрятал его там, у нее на молодой груди, под полоски холста… и потом, склонившись над нею, я губами припал к ее холодному лбу.
– Прощай, милая маленькая приятельница, – прошептал я.
ГротескиGrotesken1910
Мои похороны
За три дня до своей смерти я отправил открытку «Красным Самокатчикам». Хотелось бы мне, чтобы история эта имела место в Берлине! «Берлин» просто даже звучит изысканно. В Берлине говорят «элеватор» вместо банального «лифт», и все там «джентльмены», вовсе не «господа». И когда у них возникает некая надобность, они всегда отправляют депешу в «Кооператив мальчиков-посыльных».
Итак, сейчас вы поймете, почему история моя произошла отнюдь не в Берлине. Я написал «Красным Самокатчикам», потому что они показались мне славными ребятами – «Мальчики-посыльные» мою открытку просто выбросили бы. Написал я следующее:
«Через три дня по получении этого письма прошу отвезти ящик на кладбище в двенадцать часов дня. При этом необходимо присутствие всех Красных Самокатчиков. Плату и подробные инструкции найдете на ящике».
За этим следовали имя и адрес.
Красные Самокатчики явились пунктуально, и с ними – господин обер-самокатчик (в Берлине его бы звали генеральный директор). Ящик был большой, длинный, из-под яиц, и я на нем намалевал с большим старанием: «Стекло!», «Хрупкое!», «Осторожно!», «Не кантовать!». Разумеется, в этом старом ящике лежал мой труп, но крышка, по моему указанию, не была приколочена: я хотел быть приличным покойником и решил самолично проследить за тем, чтобы все так и было. Первым делом обер-самокатчик взял деньги, положенные на крышке, и пересчитал их.
– Сорок пять Красных Самокатчиков, – промолвил он, – на два часа – да, тут хватит! – Он сунул деньги в карман и прочитал мои инструкции. – Увы, – произнес он, – мы за такое не возьмемся. Это не наше дело.
Как можно более глухим и мертвым голосом я тогда сказал из ящика:
– Красные Самокатчики устраивают все!
Герр обер-самокатчик не догадался, кто говорит, и почесал себе нос.
– Ладно, – проговорил он, – ладно уж!
Совесть зазрила его, ведь во всех рекламах его конторы красным по белому писалось: «Красные Самокатчики устраивают все».
Один из мальчишек хотел приколотить крышку гвоздями, но главный остановил его.
– Прочь! – вскричал он, тыкая в записку. – Здесь определенно сказано: «Крышки не прибивать»!
Он мне положительно нравился, этот малый; взяв на себя поручение, он ни на йоту не отступал от моей инструкции, которую он снова внимательно перечитал.
– Теперь мы прочтем краткую молитву, – объявил он. – Кто из вас знает краткую молитву?
Но ни один из Красных Самокатчиков не знал краткой молитвы.
– Может, кто-нибудь знает длинную?
Но и длинной молитвы никто из них толком не знал.
– Красные Самокатчики устраивают все! – буркнул я из своего ящика.
Обер-самокатчик оглянулся.
– Ну разумеется, – поспешно проговорил он. – Недурно было бы, если бы Красные Самокатчики умели молиться! – Он обратился к самому маленькому: – Фриц, ты, наверное, знаешь молитву!
– Знать-то я знаю, – замялся малыш, – да только с пятого на десятое…
– Это не важно, – прервал его начальник. – Хорошо ли молишься, плохо, не важно, главное – молиться! Ну, говори молитву, а все будут за тобой повторять!
Фриц молился, а прочие горланили за ним вслед, что было мочи:
– Господь будь нам гость, Иисусе, и нас благослови, яко в твоем вкусе.
– Аминь! – торжественно подытожил обер-самокатчик. – Замечательная вышла у нас молитва, заметьте ее себе, ребята, для будущего случая!
Затем, в точности следуя моим инструкциям, он стал командовать. Ящик погрузили на трехколесный грузовой самокат, которым управлял самый дюжий из парней; на ящик посадили Фрица – придерживать крышку. Красные Самокатчики оседлали свои самокаты и во весь опор помчались по улицам. Публика восторгалась бойкой процессией Красных Самокатчиков; а я решил в своем ящике, что куда приятней вот этак лететь на кладбище, чем медленно тащиться в черной траурной колеснице с унылыми плакальщиками!
Через двадцать минут мы уже были у цели. Все поставили самокаты у решетчатых ворот, четверо сильнейших осторожно подняли ящик. Герр обер-самокатчик проверил мою инструкцию и распорядился:
– Вторая поперечная аллея, восьмой боковой проход, влево от главной дороги. Могила номер 48678!
Туда они и отнесли торжественной процессией старый ящик, где лежал мой труп.
Могила была уже вырыта, два больших заступа торчали в песке. Несколько Красных Самокатчиков осторожно спустились в яму и поставили туда ящик. Потом они обступили яму широким кругом.
– Каждый должен закурить папиросу! – распорядился обер-самокатчик.
У большинства парней были папиросы, прочим оные достались из портсигара шефа.
– Я не умею курить! – заявил маленький Фриц. – Меня от дыма тош…
Но я перебил его:
– Красные Самокатчики умеют все!..
Обер возмущенно оглядел свою красную команду.
– Кто тут говорит? – вскричал он. – Запрещаю бесполезные прения! Разумеется, наши парни все умеют! А ну кури, Фриц! Красный Самокатчик так же должен уметь курить, как и молиться!
Фриц зажег свою папиросу, прочие последовали его примеру.
– Так! – промолвил обер-самокатчик и опять заглянул в записку. – Теперь начинается торжество похорон. Мы споем – на мотив из «Финстервальдских певцов» – такие слова:
Самокатчики Красные все порешают,
Для того и живут, для того умирают!
Все пели так, что и гнус бы заплакал, и я им подпевал из ящика.
– Теперь надгробная речь, – проговорил обер и начал: – Ныне нам перепали честь и великое удовольствие впервые, в силу профессии, проводить ближнего к месту вечного упокоения! Хотя о прочих добродетелях усопшего нам мало что известно, но одних его последних распоряжений достаточно, чтобы воздвигнуть ему вечный памятник в сердцах всех Красных Самокатчиков: по три марки сорок пять пфеннигов в час. По сей причине да соединимся дружно в возгласе: нашему благодетелю, блаженно усопшему, – троекратное «ура»!
И Красные Самокатчики взревели: «Ура, ура, ура!»
– Отлично! – проговорил обер, в то время как я благодарно рукоплескал в своем ящике. – Напоследок мы споем любимую песню в бозе почившего: ра-а-а-а-а-а-дуйся, ра-а-а-а-дуйся, дщерь Сиона; лику-у-у-уй, лику-у-у-уй, Иерусалиме!..
Поблизости раздалась другая песнь – на третьей поперечной аллее, восьмой боковой проход, влево от главной дорожки, тоже шли похороны в секции 18679, с левой стороны, наискосок от меня. Хоронили советника фон Эренгафга при страшном скоплении народа: офицеры, судьи, асессоры и тому подобные важные птицы. Но то было погребение в старом стиле – без Красных Самокатчиков.