– Дорогой червеобразный отросток, – сказал я, – всячески советую тебе вести себя цивильно, иначе тебя вырежут.
Но он не внял моим увещеваниям. Он вел себя ужасно, мой блаженный аппендикс.
Конечно, у меня поднялась температура. 37, 38, 39 – она стремительно росла! 40, 41, 42 – оконные стекла аж запотели от жары. 43, 44, 45 – люди в доме жаловались: не привыкли жить в парилке. 46, 47, 48 – школьники благословили меня, ведь из-за жары им отменили занятия. Затем явился профессор (он же тайный советник, знаменитый человек) и скроил ужасно умное лицо.
– Ну? – спросил я.
– Пришла пора! – сказал он.
Посулами всевозможной прекрасности он подло сманил меня к себе в клинику. Я, разумеется, не хотел, но он расписал мне этот дом как некий рай. Там якобы подавали устриц и икру и в медсестры набирали самых настоящих ангелов. Как будто там источник молодости для души и тела. А операция – боже, это сущие пустяки. Детские забавы, одно удовольствие! И я буду там, в его клинике, так счастлив, как еще не бывал.
Вот так он меня заманил. Вызвал машину, запихнул меня в нее. Я думал, что мой живот лопнет от тряски, но обошлось без этого. Мы приехали; профессор уговорил меня раздеться. Он был так ужасно любезен и сладок, как сахарный мед.
Откуда ни возьмись набежали самые разные люди. Тайный советник, трое докторов и одна док-торица – она хихикала особенно гнусно; две медсестры и фельдшер – его звали Герман, и он был членом боксерского клуба «Апперкот». Восемь здоровых против одного больного – это ли не трусость? Конечно, они были сильнее меня; они схватили меня и положили на длинный стол. Потом мне в руку вложили овечку из ваты.
– Что мне делать с этой овечкой? – спросил я.
– Играй! – усмехнулся профессор. – Здесь же совсем как в раю.
Они натянули на мое лицо маску, как грабители поездов. Из нее на меня дохнуло усыпляющим газом, оставляющим отвратительный привкус. «Неужто в этом величие рая – в ватных барашках и наркозе?» – подумал я.
Я проснулся через несколько часов – ох, и тошнило же меня! Тошнота, так сказать, всю ночь напролет, только блевать было нечем. Мое жалкое положение очень порадовало обеих сестер; они рассказали мне, как чудесно прошла операция. Господа копались у меня в животе три четверти часа, это было одно сплошное удовольствие!
Я лежал в постели, и мне не разрешалось двигаться. Два дня я лишь бранился. Меня мучила страшная жажда, но пить мне не давали. Я был ужасно голоден, но мне ничего не давали есть, по крайней мере, только то, что я совсем не выношу. Жидкая овсянка и всякая дрянь! Райские условия, не иначе. Я ругался целыми днями и гнал вон всех, кто заходил.
Однажды коварный профессор подошел к моей кровати. Его голос не утратил своей медовой сладости.
– Ну, как вы, мой дорогой? – пропел этот мясник, и я оскорбленно отвернулся.
– Мы сменим повязку, – объявил он.
Меня перетянули, будто только что родившую женщину, я едва мог двигаться. Герман, фельдшер-боксер, и медсестры, от которых я не хотел бы получить пощечину из-за их острых коготков, перехватили меня, как младенца, отнесли обратно в операционную, положили на пыточный стол и ослабили повязку.
– Великолепно! Ве-ли-ко-леп-но! Прямо-таки великолепно! – Тайный советник вовсю ликовал. – Ну вы только посмотрите, красота-то какая!
Герман усадил меня, и я посмотрел на свой живот. Там была ужасная дыра; старый белый медведь в зоопарке легко мог засунуть туда лапу.
Мне было очень плохо, но глаза Германа и медсестер сияли от восторга. «Банда садистов!» – подумал я, однако промолчал, чтобы не распалять их еще больше.
– Ах, господин профессор, – сказал я очень скромно, – вы не могли сделать отверстие во мне немного меньше?
– Еще меньше? – прокукарекал он. – Его ж и так, считай, нет! И через эту малютку мы все равно слили из вас целых три литра гноя!
– Так уж и нет? – усомнился я.
– Разумеется! Разве не видите, как хорошо сшит разрез? У вас были камни в желчном пузыре, дорогой мой, полноценные, большие камни в желчном пузыре, они бы доставили вам еще удовольствия! Поэтому я заодно вырезал вам желчный.
Я почувствовал слабость и откинулся назад, в то время как эта банда запихивала кучи тампонов и бинтов в мою дырку. Невероятно, сколько туда влезло: целая семья могла бы нашить из них белья на годы вперед.
– В моем животе больше ничего не осталось? – уточнил я на всякий случай. – Он теперь кажется мне таким пустым.
Профессор утешил меня:
– Ну, самое необходимое мы оставили. Кстати, вы помните прекрасную картину из Пинакотеки Брера?[48] Полотно кисти неизвестного мастера. Великолепная там изображена операция: один бок полностью разрезан, совсем как недавно у…
Я хорошо помнил ту картину. Раньше мне она очень нравилась, но сейчас я нахожу ее действительно отвратительной. Ничего не имею против взрезанных животов как таковых, вот только когда нечто подобное учинили над моим собственным, что-то в этом было не то. Без наркоза мне ничего не оставалось, кроме как потерять сознание, и банда садистов снова могла спокойно рыться в моем животе.
Очнулся я – где бы вы думали? – снова в постели. Я обнаружил, что ругань приносит дико мало пользы. Конечно, и кротость не годится, ничто не годится! Желающим покинуть рай надлежит быть стоиками. Мне приносили довольно много цветов, но я не испытывал за них благодарность. Разве от цветов зарастет мой живот? Мне также прислали икру и устриц, но не разрешили съесть ни одну из них. Предводитель банды слопал все сам.
– Поверьте мне, мой дорогой, – прошипел он, – это в ваших интересах.
Всякое происходило в моих интересах, и ничего из этого я не мог вынести. Во всяком случае, я поклялся всем, что для меня свято, что это будет первый и последний раз в моей жизни, когда я хвораю! Потому что быть больным, уж поверьте, почти что невыносимо.
Я не любил посетителей – у меня было плохое настроение; всех, кто приходил, я немедленно выпроваживал. Только обитателей рая не мог я выгнать – вот бы они изгнали меня! Но никто и не думал об этом – они были очень рады, что мне приходилось тратить здесь свое время попусту.
Как-то меня посетила докторица, она принесла мне овечку из ваты, мол, я могу оставить ее себе на память. Я оторвал голову, хвост и ноги ватной зверюги, которая когда-то была белой, а теперь вся запятнана красной кровью из живота поэта, и швырнул их док-торице в лицо. Затем я спросил: не могут ли они наконец зашить мой живот? Но она сказала, что эта рана – не для шитья; отверстие должно оставаться красиво отверстым до поры до времени. Так приказал тайный советник.
Снова тайный советник! Как я ненавидел этого типа!
– Тайный советник не может… – возмущенно начал было я.
Но она тут же нежно запечатала мне рот ладонью. Если бы только ее рука хотя бы пахла хорошо! Но от нее несло лизолом и больничными запахами.
– Сделайте мне одолжение – уходите! – попросил я. – Обе ваши медсестры – жуткие бабы, но вы, фройляйн доктор, уж не обессудьте, пропасть безобразия. Меня тошнит от одного взгляда на вас!
Но это не произвело на нее должного впечатления; она просто рассмеялась. Затем она решила проявить остроумие и сказала:
– Подождите, пока поправитесь. Тогда я вам понравлюсь. – И продекламировала: – «С этакой в брюхе дырой – в каждой сестре ты Ксантиппу[49] увидеть готов!..»
Ну ничего!.. Герману, фельдшеру, я уже отомстил – отомщу и остальному райскому экипажу! Герман поднял меня с кровати, чтобы отнести в операционную, где мне снова должны были сделать перевязку – ну, конечно, я ведь о другом и не мечтаю! – и, когда он склонился надо мной, я вдруг со всей силы вскинул голову вверх и нанес великолепный удар. Это был первоклассный апперкот – в то же мгновение парень харкает кровью, и два передних зуба у него шатаются. В его боксерском клубе не могли бы прописать лучше! Но я сказал ему: мне очень жаль, просто по телу судорога прошла! Он был вынужден любезно принять мои извинения.
Главный мошенник, профессор и тайный советник, приглашал ко мне всяческих посетителей. Я был любопытным случаем, утверждал он, и должен послужить науке. Я снова лежал на операционном столе, когда там находилось полтора десятка человек: врачи и студенты, мужчины и женщины. Им всем разрешили заглянуть мне в живот, с чем их и поздравил господин профессор. Я затребовал плату за просмотр, потому что, в конце концов, мой живот – мои правила. Но этот негодяй сказал, что это не принято в научных кругах. Милые нравы! Либо он собрал деньги и положил их себе в карман (в таком случае это просто подлость), либо он действительно устроил бесплатный просмотр (в таком случае он поступил еще подлее). Ведь где это слыхано, что в животы поэтов можно заглядывать бесплатно?! Вот они, последствия революции: для проходимцев больше ничего не свято!
Дальше – лучше! Я захотел получить свой аппендикс – я слышал, что их помещают в маленькую бутылочку со спиртом и отдают пациенту, чтобы порадовать его. Мне ничего не дали. Медсестры утверждают, что от моего аппендикса не осталось ни кусочка – он уже давно разделен в пользу бедных.
– Ну уж свои-то камни из желчного пузыря я могу получить? – возмутился я.
Выяснилось, что их украли ассистенты врачей, они же утверждали, что потеряли их потом! Хорошенькое дело – «потеряли»! Ворюги красиво оправят их в платину, чтобы подарить в ювелирную лавку. Драгоценные камни, взращенные в самых недрах немецкого поэта, будут болтаться теперь в виде подвесок на золотых цепочках меж дряблых грудей легкомысленных женщин!
Это позор. Вся моя мораль противится этому.
У голубей нет желчи, говорит профессор, поэтому они такие милые птички. У меня тоже нет больше желчи, но я отнюдь не милый; скорее я становлюсь здесь с каждым днем все более язвительным и злым. Я готов лопнуть от ярости, но я и этого не могу, потому что меня уже давно основательно перекроили при пособничестве ножниц и ножей.