И точно, тот стоял у подножия каменной статуи маркиза Ансельмо, рядом с тачкой и несколькими угловатыми сумами (половина уже пуста: это место знают многие грамотеи, и торг с утра идет бойко). На косой дощатый щит набиты деревянные планки, и на них в шесть рядов сверкают (иные и тремя-четырьмя красками) «голые книжки»[37]. Перед ними толпится с дюжину горожан, даже наличествует один дворянин – зеваки здесь редки, только покупатели. Из-за их спин Тарик мог рассмотреть только два верхних ряда, а потому, чтобы не терять времени и не пихаться, с уверенностью завсегдатая подошел к печатнику и спросил:
– Нет ли свежих «Похождений капитана Фаулета»? Тех, что обещали после «Магического омута»?
Пожилой печатник с морщинистым лицом ответил со всем расположением, чуя покупателя опытного:
– Через недельку появятся, вот тогда и прошу покорно. Сегодня издали новые «Приключения сиротки Латуны»: «Латуна на Большом тракте». Интересует?
– Да нет, это для девчонок… – сказал Тарик. – Слезы-сопли…
– А «Боцман Калидас на Таинственных Островах»? Уж это никак не для девчонок…
– Еще хуже, – сказал Тарик уверенно. – Кто бы там ни писал, а морского дела он не знает, точно вам говорю. Читать смешно…
– Тс! – печатник приложил к бледным губам костлявый палец. – Не паскудь громко торговлю, знаток. Вон тот, с перьями на шляпе, – видишь, зачитался? – всякий раз берет пять штук, себе и знакомым. И чихать им, что писака морского дела не знает: они и сами не знают, им завлекательные похождения подавай… Значит, капитана Фаулета нужно? Приходи через неделю, тогда точно будет…
Он кивнул Тарику и засеменил к дворянину, который обожал морские приключения, совершенно не разбираясь в морском деле, – тот наконец поставил книжку на место и оглянулся в поисках торговца. Тарик давно уже, только подойдя, высмотрел нужного ему человека – долговязый рыжий Подмастерье-печатник стоял у невысокой каменной стеночки и словно бы лениво таращился на окружающее, а на деле выжидал таких, как Тарик: взрослым его товар без надобности – хоть и среди них попадаются любители, но книжки они покупают другие, толстые, а не тоненькие. И продают их другие, постарше, не желая, чтобы денежку срубали Подмастерья. Правда, и рискуют они больше…
Перехватив взгляд Тарика, рыжий показал глазами на вход. Тарик кивнул в знак того, что понял, и направился туда. Подмастерье подошел вплотную и спросил шепотом:
– Растрепка нужна, Школяр?
– Смотря какая, – сказал Тарик.
Они виделись впервые, и рыжий с ходу должен был просечь, что Тарик не торопыга-новичок, а покупатель опытный. Иначе выкатит ломовую цену, придется торговаться…
–Свежайшая, браток. Первый день продается. «Юная баронесса в лапах лесных разбойников». Отпадная чтивуха, точно тебе говорю, не кошака втираю[38]. Поехала, стало быть, баронессочка на охоту одна, а тут разбойники. И начали ее в заброшенной хижине по-всякому… С конца капать будет еще на середине…
Как и подобает опытному торговану, он сохранял на лице простодушно-льстивое выражение, но в глубине светлых глаз все же была насмешка. Стало чуточку неприятно оттого, что рыжий видит его насквозь – впрочем, как любой продавец растрепок. Ну и наплевать, привычно подумал Тарик. Сам рыжий через это прошел. Все через это проходили, так аптекарский ученик болтал: и члены Собрания, и дворяне тоже, и уж, вполне возможно, тот, которого даже мысленно назвать страшно…
– Страничек сколько? – спросил Тарик.
– Два десятка. Самое то для растрепки, больше и не бывает. Больше только в толстых книжках, а они тебе не по денежке, да и зачем они тебе? И картинки есть смачные, аж три. Ну, берешь?
– Сколько?
–Пять шустаков любой монетой, кроме совсем стертой… Если денар[39] завалялся, сдача найдется.
–Задираешь…– поморщился Тарик.– Полтаха[40]– и то задрано будет.
– Ну, ты сказанул! Пять шустаков за двадцать страничек с картинками – ничуть не задрано. Пять, и без торга. Ты вроде мальчуган нахватанный, должен понимать. Торговые сыскари, чтоб им в неглубоком месте утонуть, недельную мзду на шустак задрали, и куда тут денешься? И хозяину отстегни, будь любезен. Мне и остается-то с одной растрепки – кошкины слезки…
Очень возможно, он не врал. Тарик и сам знал, что сыщики Торговой Стражи далеко не всегда ведут незаконных торговцев к начальству, а дерут с них мзду. Ну, а кто у рыжего хозяин – и гадать нечего: вот этот самый печатник. Иначе не обосновался бы тут рыжий так вольготно. И растрепки, очень может быть, он сам печатает. Рискуют здорово: Тарику, если поймают на покупке растрепки, светит всего-то дюжина розог в Школариуме при общем сборе Школяров с громогласным зачитыванием вины. Наказание знакомое, можно перетерпеть, к тому же он, как полагается Матерущему, вытерпит все, стиснув зубы и не издав ни единого писка. А вот Подмастерью за торговлю книгами, не носящими печатей Королевской Цензуры и Совета Добродетели, придется гораздо хуже: если поверят, что он таким непотребством занимался впервые, получит несколько месяцев тюрьмы (смотря с какой ноги встал квартальный судья), но могут и из Цеха попереть, одна дорога тогда будет – в Градские Бродяги. Хуже всех будет Печатнику: грамоту Мастера отнимут, печатню отберут, в тюрьму на пару лет законопатят, а потом одна дорога: на Вшивый Бугор, к Бродягам. Говорят же: хотя торговые сыщики мзду берут старательно, но должны время от времени и хватать кого-то, чтобы не рассердить начальство. Тут уж кому как повезет. Однако ж, надо думать, зарабатывают оба незаконной торговлей достаточно, чтобы рисковать и верить в свое везение…
Все это пронеслось у Тарика в голове, пока он отсчитывал шустаки и шел вслед за рыжим к его сумке. Тот присел на корточки и запустил туда руку, сумки не распахивая. Подал Тарику невеликую стопочку листов плохой бумаги, сшитую с одной стороны суровой ниткой неуклюжими мужскими стежками:
– Владей…
Имени сочинителя там, ясное дело, не было – у растрепок их не водится. Крупными буквами обозначено: ЮНАЯ БАРОНЕССА В ЛАПАХ ЛЕСНЫХ РАЗБОЙНИКОВ, а пониже рисунок изображал по пояс голую женщину. Непритязательный был рисунок. Благодаря знакомству с худогом Гаспером Тарик лучше многих разбирался в живописном и рисовальном искусстве и знал, что такие вот рисунки называются ученым словом «аляповатые», а проще говоря, «корявые».
Подмастерье, не вставая с корточек, тихо прошипел:
– Закуркуй живее, обоих спалишь!
Не без некоторого смущения (рыжий был прав, мало ли кого могло на торжище занести) Тарик спрятал растрепку под кафтанчик, засунул за ремень и пошел прочь: делать тут было больше нечего.
Грустновато было, что новые приключения капитана Фаулета появятся только через неделю. Предыдущие, все пять, завершались на самом интересном месте. Капитан Фаулет взял на абордаж у Цветущего Архипелага пузатую купеческую каракку с грузом пахучих бобов[41] и жевальной смолы дерева куапас, которое только на островах этого архипелага и растет. Добрая была добыча, капитан мог все выгодно продать старому знакомому, тайному перекупщику, который всегда давал хорошую цену, не то что некоторые прохвосты, прижимистые и скупые. А главное, на каракке плыла юная маркиза, такая очаровательная, что капитан Фаулет, определенно пораженный пером Птицы Инотали, влюбился сразу – хотя вот уже как десять лет дал обещание не влюбляться после того, как ему в порту Денатоль коварно изменила красавица с ледяным сердцем (это было не святое слово, а обычное обещание, так что совесть капитана чиста). Увы, судьба сыграла с отважным капитаном злую шутку… Фаулет, в отличие от иных благородный пират, никогда не обижает пленников, тем более женщин, и выкуп берет далеко не со всех – с купцов, которые лопаются от золота, и с тех, кто ему неприятен (вроде заносчивого графа из «Жемчужного берега»). Красавица маркиза оказалась умной и сообразительной, быстро поняла, что на борту «Альбатроса» ни за что не будет у всех постельной игрушкой, и стала держаться с капитаном крайне надменно, будто со своим дворецким, насмешливо пропуская мимо ушей все его попытки завязать политесные разговоры. А до Денатоля оставалось еще дней десять плавания, и капитан втихомолку страдал после очередного холодного взгляда прекрасных синих глаз, по ночам пил ром у себя в каюте и впервые со времен расставания с жестокосердной красоткой из Денатоля стал складывать душещипательные вирши. Непонятно было, чем все кончится: ни малейшего намека сочинитель не давал, а потому читатели, не один Тарик…
– Господин городской! Побеспокоить вас на минуточку можно?
Тарик не сразу сообразил, что говорят ему, да еще со столь диковинным непривычным обращением, услышанным впервые в жизни. Но выходило, что именно ему – других прохожих поблизости не наблюдалось.
Он повернулся в ту сторону. У края пешеходни остановилась обычная землеробская габара – длинный деревянный ящик с невысокими бортами, тесно заставленный плетенными из лозы корзинами, далеко распространявшими столь ядреный и приманчивый запах копченой рыбки, что голодные кишки поневоле заворчали. У козел помещался землероб, проворно скинувший летний колпак с наушниками и назатыльником. С искательно-настороженной улыбкой он повторил:
– Побеспокоить вас на минуточку можно, господин городской?
Неплохо знавший деревню Тарик многое определил моментально. Землероб постарше его годочков на десять; прежде чем он скинул колпак, Тарик успел рассмотреть, с кем имеет дело (землеробы не носят блях): на колпаке у него медный пшеничный колос сопряжен с выгнутой лентой с раздвоенными концами – значит, это землероб с повинностями. Обычный балахонистый кафтан не из домотканины, а из покупного флиса, пусть дешевого и грубоватого; соловый конек выглядит сытым и ухоженным, в кожаной, а не веревочной упряжи. Словом, если не зажиточный, то вполне благополучный. Как выражаются землеробы, «справный дядько» (ну, предположим, не такой уж по годочкам и дядько, но безусловно справный). А такие, Тарик по жизненному опыту знал, отличаются кое-каким достоинством и мальчишк