у-простолюдина господином ни за что не назовут, обойдутся вполне уважительным «малой».
Отгадка проста, как медный грошик: землероб впервые в жизни попал в город и представления не имеет о здешних политесах. Случаются такие диковины. Что ж, будет о чем рассказать – сущая байса.
– Я вас слушаю, почтенный земледелец. У вас в чем-то нужда? Мы тут, в столице, приезжим всегда поможем в мелких нуждах…
Это было произнесено с легонькой иронией, которую землероб, конечно же, не уловил. На его широком простоватом лице отразилось нешуточное облегчение:
– Вот спасибочки, господин городской! Верно подметили: у меня нуждишка образовалась, совсем даже маленькая, но не по моему скромному рассуждению, и без умного совета никак не справиться…
Зная порой присущее землеробам многословие, Тарик терпеливо ждал. Густой запах копченой рыбки дразнил голодное брюхо. В левом ухе землероба он заметил медную серьгу-кругляшок, означавшую, что его нежданный собеседник женат – ага, все же справный, а не зажиточный: те брачную серьгу непременно заказывают серебряную, землеробам не запрещено, они не кабальники…
– Дело так обстоит: мы не земледельцы, тут вы изволили маленько ошибиться, рыбари мы. Из Озерного Края Рыбную повинность, стало быть, и несем, как от прадедов заведено. И аккурат везем барину нашему «шестой хвост». Два озера, стало быть, бариновы. Барин у нас знатный, молодой граф Ралькадор – изволите знать, конечно?
Тарик, чтобы не вдаваться в лишнюю болтовню, кивнул, хотя о графе Ралькадоре слышал впервые в жизни. Эта захолустная дремучесть, как многие ему подобные, полагает, что в городе все друг друга знают, как в деревне (особенно в многолюдной столице, самом большом городе королевства, ха-ха!).
– Шогар-возчик взял да захворал, никого другого не нашлось под рукой, вот управитель меня и подпряг, а с ним не особенно и поспоришь. А я в городе отродясь не бывал, да куда ж денешься? Сегодня управителю откажешь, а завтра он найдет кучу причин тебя прищемить, да таких, что не подкопаешься… Вот и поехал я, как к дракону Багуре в пасть…
– Ну, зачем уж так грустно? – хмыкнул развеселившийся Тарик. – У нас в городе, верно вам говорю, еще ни одного приезжего живьем не слопали… и ни одной лошади. А дракон Багура только в сказках обитает.
– Да это я так, присловья ради… Обсказал мне управитель все на два раза, откуда заезжать, какой там будет стоять статуй, куда после него поворачивать – только пока я ехал, все из головы выветрилось напрочь. Порасспрошал у парочки таких, что одеты попроще, где тут такой статуй, девка с козой – так они, что один что другой, реготать взялись, как будто щекочут их. Сбился я с дороги напрочь…
Тарик и сам едва не захохотал, и было от чего. Один-единственный монумент в столице, к которому деревенский пентюх может применить определение «девка с козой», – розово-мраморная статуя лесной феи Альмиваны, покровительницы дубрав и тамошней живности (почему и поставлена возле Коллегиума, где обучают Анжинеров, Лесничих и других студиозусов Лесного департамента). И не коза это вовсе, а лань, с которой фея часто бродит по лесам. Уморушка…
– Вот и закружил я, как дитя неразумное, что заблудилось за деревней, – печально повествовал собеседник. – Заехал на широкущий такой мост со статуями по обе стороны – так не пустили туда, кинулись наперерез такие наподобие Стражников по расцветке, только у них и портки, и кафтаны в синих полосках поперек. Кричат: «Ехай отсюда, деревня, а то под замок упрячем», кулаками грозят, за ножищи хватаются. Я и поехал куда глаза глядят…
Ага, это его занесло на Королевский мост, по которому имеют право проезжать исключительно экипажи титулованных дворян да пожарные по неотложной необходимости. И уж крестьянская габара на Королевском мосту – все равно что Градский Бродяга, попытавшийся пролезть даже не на цеховой, а на королевский бал. Не повязали его по одной-единственной причине: мостовые Стражники явно должны были вскоре смениться, и им не улыбалось тратить время на лишние хлопоты, за которые не получат ни гроша. Иначе насиделся бы пентюх до утра за решеткой, а когда отпустили бы, добрая половина корзин с рыбой улетучилась бы в неизвестном направлении, а дежурная Стража клялась бы, что в габаре столько и было…
– Неужели ваш управитель такой нерасторопный, что не записал на бумаге адреса? Показали бы кому-нибудь, Стражникам хотя бы…
– Так ведь записал! – живо воскликнул бедолага. – И бумажка при мне, – он похлопал себя по карману. – Только и с ней все негладко. Аж трем человекам ее показывал подряд, колпак снимал, господами называл, честь по чести просил подмогнуть. Только они, все трое, на бумажку и смотреть не захотели, зыркали на меня злобно и уходили. Важные, должно быть, люди, а я к ним полез… Бляхи у всех на цепочках, и на бляхах рисуночки вырезаны.
– А какие? – с интересом спросил Тарик, уже кое-что сообразивший.
– У одного натуральный башмак, у второго метла, а у третьего непонятка какая-то, не пойму, что и означает…
Тоже не загадка. Так уж этому олуху не повезло, что напоролся на трех подряд горожан из Темных Цехов, и те не захотели признаться деревенщине, что они, столичные обитатели, не знают грамоты. И третий явно был из Темных – такое вот невезение, ага…
– Вот я и зарекся бумажку показывать – вдруг, думаю, это по-вашему, по-городскому, жуткое неприличие какое? А уж к Стражникам с бумажкой подходить было и вовсе боязно – суровые такие, осанистые, того и гляди под замок потащат. Так и плутаю едва ль не с утреца, оголодал напрочь, а где тут поесть и не знаю, хоть денежка и найдется расплатиться… И понятия не имею, как мне из всего этого выкрутиться, как найти господина графа. Говорят, в таких передрягах нужно святому Тодо помолиться, чтобы он, покровитель путников и странствующих, дорогу указал. Так я ж ни одной молитовки ему не знаю, не думал, что понадобится: отроду далеко не выезжал, разве что в соседние деревни…
В его унылом голосе звучала такая тоска и безнадежность, что на смену насмешке поневоле пришло сочувствие, и Тарик сказал:
– Бумажку не потеряли, любезный рыбарь? Если не потеряли, давайте ее сюда, разберемся…
– Как можно! Сберегаю…
Землероб, оказавшийся рыбарем, достал из кармана большой комок холстинки и принялся его старательно разворачивать, словно луковицу обдирал до сердцевинки. Тарик терпеливо ждал. Наконец в руках у рыбаря остался кусок холстины и небольшая бумажка, на которой не особенно красаво[42], но уверенной рукой было выведено: «Сахарная улица, нумер 24».
Сахарная, Сахарная… Ага! Тарику пришло в голову, что этот недотепа, сам того не ведая, сейчас окажет ему нешуточную услугу – и будет о чем рассказать ватажке. Повезло, точно!
– Знаю такую улицу, – сказал Тарик. – Не так уж она и далеко отсюда.
Широкая простоватая физиономия рыбаря озарилась надеждой – так написали бы сочинители «голых книжек», обожающие подобные высокопарные обороты.
И тут же стала огорченной. Он уныло сказал:
– Дай вам Создатель здоровья, господин городской, что не погнушались нашими убогими нуждишками, но я ж печенкой чую, что и дальше мне будут невзгоды, даже если вам благоугодно будет дорогу мне разъяснить! Из дурной башки все напрочь вылетит, едва поеду. От этих переживаниев мозга с мозгой перепутались почище удочек в лодке. Что ж делать-то… Глазу зацепиться не за что, одни домины, камень повсюду…
Тарик сделал вид, что умная мысль пришла ему в голову вот только что. И сказал небрежно:
– Помочь вашему горю нетрудно, любезный рыбарь. Мне как раз в ту же самую сторону. А когда придет пора идти своей дорогой, вам останется совсем немного проехать, и дорогу покажу так, что ни за что не собьетесь…
И, не дожидаясь ответа, проворно вскочил на козлы, привычно устроился на широкой, добротно оструганной доске с приступочкой для ног – столько раз ездил с отцом в деревню, и габара у них была в точности такая, разве что борта повыше…
Ошеломленный рыбарь ничего не сказал и, обежав лошадь, запрыгнул на козлы так, словно боялся, что Тарик передумает и соскочит. Бормоча бессвязные благодарности, призывая все милости Создателя на главу «господина городского», схватил вожжи, легонько подхлестнул ими лошаденку по гладкой спине и прикрикнул на деревенский манер, громко и протяжно:
– Вё-о!
Соловый конек, хотя и хорошо кормленный, перетруждать себя работой не особенно любил, сразу видно: пошел мелкой трусцой. Виновато посмотрев на Тарика, рыбарь нацелился было поддать вожжами покрепче, а то и выдернуть длинный кнут из медной держалки.
– Не стоит погонять, – сказал Тарик. – Я никуда не спешу, не стоит зря коняшку стегать. Поезжайте до конца улицы, а когда она упрется в садовую стену – издали увидите и ни с чем не спутаете, – сворачивайте вправо… – Он спохватился: – Знаете, где право, где лево?
Случалось сталкиваться с землеробами, таких простых вещей не знавшими вовсе.
– А то как же, господин городской! – с некоторой даже горделивостью заявил его возница. – Это ковыряльщики (мы промеж себя так тех называем, кто в земле ковыряется) – народец темный. Говорит: «по ту сторону», знать не зная, что это и есть право. Скажет «по сю сторону» – а оно лево. Рыбари не такие темные, уж нам-то частенько приходится рулевому команду давать и направо руля, и налево руля, особливо ежели лодка с парусом, вот как у меня. Мы не такие темные, чтоб вы знали…
Тарик чуть подумал и спросил с искренним любопытством:
– А землеробы на «ковыряльщиков» не обижаются?
– Есть такое дело, – сознался рыбарь. – Обидное прозвание-то. Ежели хочешь под праздник в корчме драку затеять, назови громко ковыряльщика ковыряльщиком – и понеслося…
– Надо полагать, и они для вас обидное прозвище придумали? – не без вкрадчивости спросил Тарик.
На сей раз рыбарь чуть помедлил, но все же ответил:
–А как же ж. Обидные дразнилки придумывать – на это и у ковыряльщиков мозги хватит. Они нас кличут «мокрозадые» – втихомолку, промеж себя. А услышь это наши в корчме или на плясовых гулянках – будет драка! – И добавил вовсе уж гордо: – Только редко слышать приходится, у нас в Озерном Крае пахотных и пастбищных земель мало, а вот озер множество, потому и прозываемся Озерный Край. На две дюжины рыбарей хорошо если один землероб или скотогон придется, вот и сидят они тихонько. На большой ярмарке дело другое, туда со всей округи съезжаются, и ковыряльщиков набегает изрядно. Там-то главные драки и случаются… Но и там чаще всего наши ихних побеждают – рыбари ловчее, нам на всякий манер руками работать приходится, а ковыряльщики знают одно – паши да жни, молоти да мешки таскай. Нет у них того проворства тела, одно слово – корявые…