– Завидую я городским девчонкам, им так весело живется… – призналась Перенила. – А в нашей глуши и пройтись не с кем…
– Да что ты! – искренне удивился Тарик. – Когда ехали с папаней по деревне, я много мальчишек видел, наших с тобой годовичков…
– Это совсем не то… – сказала она непонятно. – А целуетесь вы часто? – и засмеялась, словно серебряный колокольчик зазвенел. – Только не ври, что ничего про это не знаешь. Ты симпатичный, и обхождение у тебя определенно есть, так что должен знать на опыте…
Немного смутившись от такой напористости со стороны незнакомой девчонки, Тарик не то чтобы промямлил, но все же с запинкой сказал:
– Вообще-то часто…
– А еще что делаете по закоулкам? – сузила она глаза, лукаво улыбаясь. – Ведь делаете?
Тут она смутила Тарика окончательно – никак не ожидал, что девчонка с ходу начнет словесные игривости. Промямлил:
– Да всякое бывает…
– А ты закраснелся… – помотала она головой словно бы с некоторым превосходством.
– Скажешь тоже…
– Закраснелся, засранец, – смеялась девчонка. – Зеркальце принести? Ладно, это я дразнюсь… хоть самую чуточку ты и закраснелся! – Чуть помолчала и спросила со смешливым взглядом: – А какие труселя городские девчонки носят?
Вот тут уж Тарик уперся взглядом в пол, в вязаные красно-сине-желтые зигзаги чистенького половика, прекрасно зная, что сейчас у него щеки точно запунцовели, и густо. Он впервые в жизни разговаривал с деревенской девчонкой, да еще красивенькой, да еще так вольно, да вдобавок после всего-то нескольких минут знакомства. В городе он бы посчитал такую бесстыжей, но в деревне, надо думать, другие порядки. Выходило, Буба-Пирожок не все врал: по крайней мере насчет того, что деревенские девчонки вольнее городских в речах, говорил правдочку, кто бы мог на него подумать…
Снова зазвенел серебряный колокольчик, скрипнул отодвинутый городской стул, послышались легкие шаги. Ее голос играл дразнящими переливами:
– Что ты уставился на половик? Неужели в горнице больше посмотреть не на что?
Он поднял глаза. Перенила стояла в простенке меж двумя окнами – зажиточный дом, в окнах не слюда, а стекло, – заложив руки за спину, отчего яблочки под тесноватой сорочкой обрисовались еще приманчивее, склонив темноволосую головку к плечу, смотрела на Тарика с несомненной подначкой и улыбалась весьма даже игриво. Медленно облизнув языком розовые губки, спросила тоном, при котором ответа не ждут:
– У вас в городе все такие неловкие и неуклюжие? И недогадливые, так что смешки берут?
Глупости. Неуклюжестью с девчонками он давно не страдал, да и нетрудно догадаться, куда она клонит. Только очень уж быстро все свернуло на знакомую колею – городские девчонки, даже те, кого никак не отнесешь к недотрогам, первое время тебя на расстоянии выдерживают, политес такой. Но он понятия не имел, какой политес в деревне…
Одно ясно: недотрог нужно искать в другом месте, не в этом доме. Тарик подошел к ней, благо идти-то было шага три. Когда они встали лицом к лицу, Перенила выпростала руки из-за спины и сомкнула у него на шее, прижалась, и ухо защекотал жаркий шепот:
– Крепче меня обними, городской симпотник…
Тарик не потерялся – был опыт. И тут же убедился, что доченька деревенского богатея целоваться умеет очень даже мастерски. Прильнула к его губам надолго, так что Тарик даже чуточку задохнулся, а потом, не отрываясь, правой рукой умело прошлась по пуговицам его штанов, запустила туда пальчики и принялась неспешно озорничать так, что Тарик цепенел от восторга.
– Хороший торчок, – прошептала она на ухо, оставив в покое губы и позволив Тарику перевести дух. – Девчонок в городе им уже ублажал?
Тарик промолчал, надеясь, что это сойдет за согласие (стыдновато было признаваться, что еще не приходилось).
– Вы с батюшкой ночевать в деревне останетесь? – продолжала допытываться она.
– Не знаю, – сказал Тарик. – Как у папани дела пойдут. Если все сладится, работы будет до вечера, не поедет же он на ночь глядя, до постоялого двора только к середине ночи доберемся…
– Это хорошо, – прошептала Перенила, пока ее ловкие теплые пальчики охальничали вовсе уж беззастенчиво. – Когда придет пора укладываться, скажи, что спать будешь в телеге – на дворе свежее, чем под крышей, и на звезды хочешь посмотреть. Никто ничего и не подумает, у городских такая блажь бывает – уж если оказался в деревне, надо под звездами переночевать. А я, когда все улягутся, тихонечко в окно вылезу, и убежим со двора. Я тебя свожу на старую мельницу, ее годочков десять как забросили, когда речка обмелела, да так в прежние берега и не вошла. А там посмотрим, что городские умеют…
«Ага, а по дороге, чего доброго, нас ваши мальчишки встретят – и плохо мне придется»,– подумал Тарик. Но ничего не сказал и решил рискнуть – понятно, что на старой мельнице будет, и это так заманчиво, что лесного оборотня не побоишься, не то что деревенских мальчишек. Лишь бы попались на дороге на обратном пути – право же, приключение того стоит, ради такого можно и трепку вытерпеть. А то и договориться удастся – слышал уже, что и в деревне выкупное[48] берут, а денежка у него есть…
Для надежности он спросил, надеясь, что в деревне в ходу те же самые словечки:
– Ты с кем-нибудь ходишь?
– Выдумаешь тоже! – фыркнула ему в ухо Перенила. – С кем здесь ходить, одна босота…
Значения слова «босота» он не знал, в городе оно не употреблялось, но ее тон придавал уверенности. Тем временем Перенила, продолжая шалости, сказала дразнящим голосом:
– А у меня труселя батистовые, вот. Хочешь убедиться? Милости просим…
Так оно и оказалось – Тарик уже знал на ощупь и батист, после Мелиты. А после поощряющего шепота Перенилы его рука впервые в жизни легла на девичью тайну как она есть, а не поверх батиста, что только и позволяла Мелита. Душа у Тарика возликовала: наконец! И тут же Перенила тихонько сказала с явственным недовольством:
– Ну что ты как неживой? Давай…
– Что давать? – искренне не понял Тарик.
– Ах, во-от оно что… – засмеялась Перенила. – Не пробовал еще, иначе знал бы, что делать. Ничего, так даже интереснее – неумелого учить…
И жарким шепотом, вполне себе политесными словечками, растолковала, что ему надлежит делать (и непременно большим пальцем!). Очень быстро у Тарика стало получаться – судя по тому, как жарко задышала Перенила. Восторг у Тарика мешался в душе с легоньким страхом оттого, что это происходит белым днем в горнице деревенского богатого дома, а за окном светит солнце, погавкивает собака и работник топает башмачищами по двору. Ватажка очумеет от зависти, когда он расскажет с напускным безразличием! Никто еще этого не испытал, он первый…
В самый приятный момент послышалось знакомое чапанье копыт Бегунка и стук колес – габара папани въезжала во двор. Перенила моментально оттолкнула его, убрала руку из его штанов и, не глядя в окно, схватила с подоконника костяной гребешок, стала проворно причесываться. Одернула юбку и быстрым шепотом велела:
– Застегни штаны живенько и садись к столу! Что-то рано они вернулись… Что стоишь, как торчок? Живо!
Тарик принялся застегивать штаны, не сразу и попадая пуговицами в обметанные дырочки – слишком быстро все изменилось. Однако успел привести себя в порядок, даже торчок угомонился от столь неожиданной перемены. Когда вошли папаня и хозяин – оба мрачные, хмурые, – все обстояло как нельзя более благолепно: Тарик с Перенилой чинно сидели за столом, попивая плавунец. Перенила выглядела так невинно, будто ничего и не было, – Тарик уже знал об этом искусстве девчонок казаться невиннейшими созданиями после самых разнузданных вольностей вроде тех, что только что закончились. Он боялся, что сам выглядит далеко не так хладнокровно, но, к счастью, взрослые к ним и не приглядывались, будучи, сразу видно, чем-то нешуточно удручены.
– Уезжаем, Тарик, – сумрачно сказал папаня. – Еще не потемнеет, как до постоялого двора в Овечьем Броде доберемся…
– Тут уж я ни с какого боку не виноват, – развел руками хозяин. – Кто ж знал, что все так обернется. Я и сам в ущербе… Паршивца этого в два кнута выдерут, уж точно.
–Да никто вас не виноватит, земан[49] Каленок, – все так же сумрачно отозвался папаня. – Невезение такое обоим выпало… Тарик, поехали.
И вышел в сопровождении хозяина, говорившего что-то утешительное. Тарик поднялся. Пожитков у него не было, так что собирать ничего не пришлось. Перенила быстролетно прижалась к нему, чмокнула в щеку и шепнула:
– Приезжай еще, на старую мельницу обязательно сходим. Мне твой торчок страсть как понравился…
С тем Тарик и уехал. Папаня долго сидел на козлах мрачный как туча, сердито фыркал и без нужды подхлестывал Бегунка. Только когда отъехали довольно далеко от деревни, чуток отошел и разговорился, объяснив, что за незадача приключилась.
Дюжину телят, которых уже купил земан Каленок и собирался не без выгоды для себя продать папане, сегодня первый раз, отлучив от мамкиного вымени, выгнали пастись. И пастушонок то ли отвлекся на постороннюю забаву, то ли просто разгильдяйствовал – телята забрели с хорошего выпаса на заросший ядовитым змееголовом лужок, налопались листьев, и трое там же и окочурились, а остальные сдохли, едва опомнившийся пастушонок их оттуда согнал. Он, когда нарядили спрос, попытался было отпираться, но пришел скотский врачеватель, разрезал брюхо парочке телят и нашел там немало листвы змееголова. Как ни истребляют деревенские по весне это поганое растение, извести начисто не удается, так что пастушатам приходится неустанно бдить в оба глаза, а уж опознавать змееголов они должны издали и ни за что не допускать туда стадо.
Папаня долго ругался – получалось, впустую съездил. И со злорадством говорил: ничего, этого пентюха выдерут так, что месяц будет на пузе спать. Тарик это злорадство вполне разделял: не случись такого разгильдяйства, наверняка остались бы с папаней ночевать в деревне, и Перенила свела бы его на старую мельницу, откуда он, к зависти годовичков из ватажки, вышел бы натуральным мужчиной…