На том все и закончилось месяц назад. Три раза Тарик пытался якобы невзначай вызнать у папани, не собирается ли тот опять в Кудрявую Межу, и три раза слышал, что не собирается…
Печально было вспоминать о неудаче (хоть его собственной вины не было и капли), и Тарик, чтобы отвлечься, стал внимательнее слушать рыбаря.
– Вот так мы, значится, и живем с Литой, – говорил рыбарь. – И вот так уж мне свезло, что Лита моя, хоть и двух наследников родила, не расплылася, как некоторые, только, понятно, малость обабилась, так это ж только красы прибавляет. И потому, хоть и десять лет живем, ночами мне ее охота, как в юные времена! Бывало, как заляжем, долго не угомонимся – ну вы ж понимаете, господин городской, как оно бывает, когда обоим в охотку…
Тарик снова состроил многозначительно-горделивое лицо, будто и в самом деле все знал и мог посоветовать рыбарю не одну городскую придумку, способную ублаготворить женушку.
– А вот ежели взять… – продолжал рыбарь. – В деревне и Шогар, и другие возчики, что в город часто ездят, рассказывали про городские веселые дома, где, значит, такие девки, этакие… Которые с любым валяются, кто придет с оговоренной денежкой. У вас и впрямь таких домов полно?
– Ну, не так чтобы полно, – сказал Тарик. – Однако ж есть.
– И вы вот, простите на глупом слове, там бывали?
– Не хожу я туда, – сказал Тарик.
Даже возымей он такое желание, взашей вытолкали бы по малолетству – но не стоит это говорить человеку, искренне полагающему его таким же взрослым…
– И правильно, – убежденно сказал рыбарь. – А то что ж получается? Не успела из-под одного вылезти – под другого мостится… Это ж даже и не девка, а сральня придорожная. У нас Тунга-возчик всякий раз, как в город случится выбраться, в веселый дом ходит, денежку поднакопивши. И потом рассказывает взахлеб, как там оно обстоит. Как полагаете, господин городской, брешет или нет? Пускают деревенских в этакие дома?
– Пускают, – кивнул Тарик.
Не стал уточнять: пускать-то пускают, но только в веселые дома низкого пошиба, где и девки потасканные, и народец там дешевый, могут и ножом пырнуть в тамошней корчме, а девки запросто сонной дури подольют – и очнется невезучий далеко оттуда с вывернутыми карманами, а то и без телеги с лошадью. Вряд ли у этого их Тунги есть денежка на заведения почище и уютнее…
– Не брешет, стало быть, – покрутил головой рыбарь. – Нет уж, не по мне такое. И в деревне, что уж там, есть шалопутные бабы, которые украдкою принимают мужика за мужиком: вдовушки нестарых годов, солдатки… Так не за деньги ж, с разбором, а не так, чтобы юбку задирал всякий, кому охота пришла. Хоть вы меня режьте, я так скажу: что плохого в городе, так это веселые дома. И еще кое-что, в сравнении с чем веселые дома, можно сказать, вещь и вовсе безобидная…
Он замолчал и оглянулся по сторонам словно бы с некоторым испугом, хотя вокруг не было ничего, что могло бы встревожить даже человека, впервые в жизни попавшего в город, – ну натуральным образом ничего, самые обычные дома и прохожие, и навстречу едет самая обыкновенная дворянская карета парой. Не могла же она напугать дремучего обитателя Озерного Края? Он на карету и не смотрит даже, должен был таких навидаться, кружа по городу и побывав у Королевского моста, где дворянских карет хватает…
– Вы это о чем, любезный рыбарь? – спросил Тарик с любопытством. – Что еще такое вам в городе не нравится, кроме веселых домов?
Казалось, рыбарь колеблется, озаботившись лицом. Без тени прежнего балагурства сказал тихонько:
– А вот позвольте вас спросить, господин городской… У вас с церквой как? Ходите в церкву?
– Хожу, как все, – сказал Тарик. – Пастырское поучение слушаю, молюсь, кружечную денежку опустить не забываю…
Нерадиво он ходил в церковь, как многие, – но не стоило сейчас об этом распространяться: неизвестно, как будет принято…
– Не соображаю я чуточку, – признался рыбарь. – Пока добирался до того места, где мы с вами встретились, четыре церкви видел, одна другой краше – одно слово, городские, – и люди туда ходили, а вот поди ж ты, маякает…
– Что? – спросил Тарик.
Еще раз оглянувшись по сторонам, рыбарь произнес чуть ли не шепотом:
– Нечистая сила, самая что ни на есть натуральная…
– Да неужто? – спросил Тарик с недоверием. – А вам не померещилось, любезный рыбарь? Сколько живу, не слышал, чтобы в городе объявлялась нечистая сила, да еще, надо полагать, средь бела дня: вы ведь сами говорили, что утречком приехали, не по темноте… Ходят по городу разные байки, я их с детства наслушался – и привиды, и чаровные звери, и ведьмочки, что порчу наводят и маленьких детей крадут… Только не слышал я, чтобы хоть что-то из этих пугалочек видел кто-то, кому верить можно. А тем, кто говорит, будто видел, – веры нет никакой: или записные вруны, или помрачение ума и зрения от неумеренного пития.
– Святое слово, своими глазами видел, пока по городу блукал! – сказал рыбарь, став очень серьезным, и в подтверждение сделал Знак Создателя, приложив большой палец правой руки ко лбу, к губам, к сердцу. – А вино я пил последний раз две недели назад, в честь особливо удачной ловли, и уж никак не до помрачения ума. И мозговыми хворями отроду не страдал, хоть кого в деревне спросите. Видел над одной крышей, как вон над той, зеленой, большущий такой цветок баралейника – не натуральный, а будто бы из черного дыма сплетенный, только ветром его не колышет и не развеивает. Стоит как все равно лодка на якоре, не покачнется, не колышется… А уж ежели цветок баралейника – дело ясное…
Тарик поневоле вздрогнул и наверняка чуточку изменился в лице, но рыбарь, к счастью, этого не заметил. Теперь Тарика никакие силы не могли бы стащить с облучка – любопытнейший оборот принимал разговор…
– Вот что, любезный рыбарь, – сказал Тарик решительно, – у нас в городе, да будет вам известно, с давних пор знают и про цветок баралейника, и про его связь с теми, кто не к ночи будь помянут… Давайте сделаем так: сравним, что говорят у нас и у вас. Может, и лучше поймем тогда друг друга. Согласны?
– А то ж! Хорошее дело – поговорить со знающим человеком…
– Давайте так, – сказал Тарик. – Сначала я расскажу про городское, а потом вы – про деревенское. Идет?
– С полным нашим удовольствием. Мы ж в городе сейчас, вам, городскому, и начинать, весла вам в руки…
– Цветок баралейника… – предложил Тарик и продолжал так, словно отвечал на экзамене лекцион, который хорошо знал. – Жил в незапамятные времена черный колдун Баралей – иные говорят, еще и жрец какого-то неправедного языческого бога. Когда святой Бенульф пришел на Бадарейские Пустоши и стал рушить языческих кумиров, Баралей, собрав немалую орду, напал, желая святого убить. Только к святому примкнуло немало людей, принявших Создателя. Долго они бились, но в конце концов орда Баралея была разбита, а его самого пронзил мечом Таверингом святой Бенульф. Сраженный Баралей был брошен без погребения, как с погаными язычниками и поступали. Вот только капли крови Баралея Враг Человеческий злыми ветрами разнес во все концы мира, и там, где они упали, расцвел баралейник. Единственный цветок, единственное растение, сотворенное не Создателем. А потому видом баралейник отличается от всех прочих цветов: не из мягких лепестков он, а из твердых, наподобие ногтя, почему еще его и зовут «коготь Врага Человеческого». И не зацветает он весной, и не вянет осенью: как распустится летом бутон, так и остается цветок на долгие года, пока не умрет, оставив уносимые ветром семена. Люди его не любят и в городах истребляют начисто…
Он перевел дух и подумал: хоть отец Михалик и пеняет мягко за то, что Тарик редко ходит в церковный школариум, – без сомнения, он был бы доволен, услышав, как Тарик отбарабанил без единой запинки абзац из церковной книги «О добрых и злых свойствах цветов, деревьев и злаков» (правда, когда брал книгу у отца Михалика, умолчал, отчего вдруг возник к ней интерес, но отец Михалик и не расспрашивал, удоволенный и тем, что нерадивый в буднях церковных сорванец Тарик вдруг начал читать такие книги).
Тарик уверенно продолжал по писаному:
– Так же поступают и деревенские жители, изничтожая проросший баралейник в деревнях, на полях, лугах и пастбищах, берегах рек и озер, вдоль дорог, троп и стежек. Но в тех местах, где люди бывают редко, баралейник растет во множестве, да и в места обитания людей его заносят злые ветра… Вот так написано в церковной книге, я сам недавно читал.
– Истинно так! – сказал воодушевленно рыбарь. – Вот и я, еще мальчишкой будучи, тоже услышал в пастырских поучениях отца Оринтия…
– А вот дальше – уже не по церковным книгам, а по бытующим в народе поверьям, – продолжал Тарик, – их слишком много, начни я все пересказывать, всю ночь и до рассвета здесь просидим. Главное вот: баралейник считается символом нечистой силы и черного ведовства – и с этим опять-таки связано множество поверий, легенд и жутких сказок… Вот так. Вы хотите что-то добавить?
– Да мне надобно, – подумав, заключил рыбарь. – Отцы-священники, я уж понял, и у вас, и у нас гласят то же самое, а поверья перебирать, сходства выяснять и различия усматривать – до рассвета не управимся… Я про другое. Вот у вас в городе есть Зоркие?
– Кто? – не понял Тарик.
– Может, в городах они иначе называются? Со многим так оно и обстоит… Такие люди, которые усматривают простым глазом, без чародейных стеклушек, потаенно укрывшуюся меж людей нечистую силу и отметины ее, для прочих незримые. Как ни таится нечистая сила, а не может в своих черных трудах обойтись без отметин, помимо ее желания возникающих. Говорят, так Создателем заповедано, чтобы, значит, нечистая сила себя являла. И чародейные стеклушки отсюда, белое чародейство – оно ведь от Создателя, это колдовство от другого…
– Ага, понял, о ком вы, – сказал Тарик. – У нас такие люди зовутся Видящими… только о них есть исключительно сказки, а что они бывают и в жизни, никогда не слышал. И про чародейные стеклушки – одни сказки…