– Ну, ты и враль! – не сдержался Тарик. – Сама по себе история вполне даже жизненная, и не такое бывает. Только как это так получилось, что приехали они утречком, а в полдень уже «прояснилось»? Быстро что-то…
Буба ничуть не смутился, сказал со всей апломбацией:
– Не я ж это выдумал, Морячок, я ничего и не выдумываю, живу по чистой правде, любой скажет. А прояснила все женщина надежная, как все равно гранит, – кумушка Лалиола. Уж она-то через три кирпича видит и через два слышит, от нее правдочку не укроешь, хоть ты правдочку эту в королевскую сокровищницу спрячь в самый глубокий погреб…
– Ну, если кумушка Лалиола, тогда, конечно, и спору нет… – сказал Тарик самым что ни на есть почтительным тоном.
И взял себя в руки, чтобы не расхохотаться Бубе в нескладную рожу. И улица Серебряного Волка, и вся Аксамитная давно и распрекрасно знали: тетка Лалиола – никакая не кумушка и даже не пустозвонка, а попросту «ядозубка», которая, ухватив ставший ей известным крохотный кусочек правды, громоздит вокруг него груду дурацкой брехни собственного сочинения, и слушают ее, всерьез называют кумушкой простачки вроде Бубы (среди коих, правда, попадаются и взрослые). Вот и теперь золотой шустак против медного грошика ставить можно: мельком увидела приезжего с племянницей – и махом сочинила очередную побрякушку. Кто б ее допустил к бумагам квартальной управы, ее туда и полы-то мыть не взяли в прошлом году, когда просилась – и ведь не ради денежек, она и так не бедствует, хотела подсмотреть да подслушать что-нибудь ради сочинения новых побрякушек…
– Короче говоря, я ее точно вскорости подгребу под бочок, – сообщил Буба. – Ты не щетинься, Тарик, я негласки знаю, выкупное вам поставлю как положено – хошь монетой, хошь пивком.
– Так она с тобой и пошла, – хмыкнул Тарик. – Побежала прямо…
– Побежит, – уверенно сказал Буба. – У меня тут скоро интересное дельце намечается, очень даже прибыльное… Верно говорю, Бабрат?
– Болтаешь много, – процедил Бабрат, сузив глаза в щелочки, и лицо у него стало вовсе уж неприятное.
К некоторому удивлению Тарика, Буба словно бы даже смешался чуточку, хотя не терпел слов поперек в своей ватажке, где ватажником был суровым. Никак это на него не похоже. Догадки и подозрения Тарика крепли…
– Короче, монета будет, – уже уверенно продолжал Буба. – А где монета, там и девахи, увидит эта гаральянская серебрухи – сама прибежит и труселя натянуть забудет, что и к лучшему: возни меньше. И будет на вашей улице безотказная давалка…
Тут уж Тарик не стерпел – оскорбили не его, а улицу.
– Ты языком поменьше звени, пирожок с кошатиной, – сказал он тихо и недобро тем тоном, что можно счесть и за вызов на драку. – На улице Серебряного Волка давалок не водится…
Шалка, по-кошачьи прищурясь, медовым голоском протянула:
– Как так нет? А Марлинетта-Потрепушка?
Чуточку сконфузила, паршивка, и крыть нечем… Хоть она и общая девочка, каких легонько презирают, особенно девчонки, никак нельзя ей отказать в уме и сообразительности…
– Ну, это другое дело, – сказал Тарик, сам чувствуя, что прозвучало это без должной убедительности. – Марлинетта, ежели подумать, не девчонка, а уже Приказчица, а я о девчонках говорю…
– А какая разница? – тем же сладким голосочком ответила Шалка. – За денежку ножки раздвигает. Будешь перечить?
Кто же с улицы Серебряного Волка будет перечить очевидному? И все же… Особенным прозорливцем Тарик себя никогда не считал, однако ж не сомневался, что такие взгляды и такой тон – проявление жгучей зависти. Шалка – сосунок для всей ватажки (очень может быть, ее еще и впрямь жулькают в очередь), а всей выгоды от этого – не самые дорогие сладости, изредка лента в волосы да совсем уж редко – грошовые украшеньица вроде этой медной брошки с синими шлифованными стекляшками, что сейчас на груди приколота. Меж тем Марлинетта, прекрасно известно, берет только золотом и, что важнее, принимает ухаживания только тех, кто ей придется по нраву, и никакой тугой кошель здесь не поможет. Так что, строго говоря, никакая она не гулящая, о таких говорят «политесная давалка» – причем не презрительно, а с ноткой уважения и зависти со стороны тех, у кого нет в карманах столько, чтобы ненадолго купить хотя бы ночку с шалопутной раскрасавицей…
Тарик мог бы ответить: «Сама-то какова? Сосешь у всей ватажки за медный шустак прибытку», но это было бы неполитесно. На стороне можно говорить что угодно, однако не полагается обсуждать это вслух в чужой ватажке. Каждая ватажка сама устанавливает для себя регламенты (неписаные, конечно).
– Да ладно, нашли о чем болтать, – вмешался Буба. – Лучше знакомься, Тарик, – это, стало быть, Бабрат-Чистодел, три дня назад на нашу улицу с батяней переехал. Будет теперь в моей ватажке…
Тарик не мог ошибиться: при слове «моей» голос Бубы чуточку дрогнул, а на узких бледных губах Бабрата мелькнула усмешка… Ну да, все сходится – чем дальше, тем больше. И кличка соответственная…
Буба значительно поднял корявенький палец:
– Имей в виду: Чистодел оттоптал год в Воспиталке на самом строгом этаже, так что видывал виды…
– Да что уж там, так помотало по жизни, – сказал Бабрат с напускной скромностью. – Ты, значит, Тарик-Морячок с Волчьей улицы…
– С улицы Серебряного Волка, – поправил Тарик не вызывающим, но довольно жестким голосом: мол, на меня где сядешь, там и слезешь.
– Ну, извини, оговорился. Дай пять – будет десять…
Он протянул Тарику руку и стиснул его ладонь гораздо сильнее, чем требовалось (нарочно, конечно).
– За что топтал? – спросил Тарик, как полагалось при политесном разговоре.
–Можно сказать, вовсе даже и ни за что,– ухмыльнулся Бабрат.– Пошли мы с корефанами искупнуться, смотрим – парочка на песочке нежится. Очень неправильная парочка: парнишка сущий задохлик, а деваха – с конца капает. Ну, мы подвалили, сказали суслику по-хорошему, чтобы чесал отсюда, а мы с девочкой душевно поболтаем. Он и начал блеять не по уму. Ну, настучали ему по потрохам, одежонку кинули – мигом прочь припустил. А девахе говорим: давай думай быстрее, с чего начнешь, на коленки станешь или сразу ножки врозь. Она давай в отказ: мол, мы дружим, у нас чувства… Мы ей по щечкам поводили «коготком», растолковали, что красоту нарушить можем. Хныкала, но легла. Только я на нее залез – бегут рыбаки. Суслик их позвал, близко оказались. Корефаны успели сдернуть, только их и видели, а мне ж куда, лежачему да со штанами спущенными? Надавали по шее, жабоеды чертовы, и к Легашам поволокли. Там тоже по ряшке били, выспрашивали: с кем был да с кем был? Им, псам, понятно, пригляднее групповушку сляпать, чем одного мотать. Не на того напали, псы позорные! Законный шустрила корефанов не сдает! (Тарик подумал: знаем-знаем, не из благородства не сдает, а оттого, что за групповушку навесят больше, чем «одинокому».) Как ни наседали, твержу одно: первый раз этих ребят видел, минутку назад познакомились и решили на речку прошвырнуться. А эта мокрощелка сама легла, когда ей денарик пообещали, и суслика отослала, вот он по злобе и наклепал. Только жабоеды по-другому все рисуют, а их целых четверо против меня одинешенька… Вот и потащили в квартальную правилку, а там клепала[64] навесил год строгача, козел безрогий. А за что? Я с нее даже труселя стянуть не успел. Ну, оттоптал, как положено, честным сидельцем. Теперь вот у вас осматриваюсь. Места хорошие, кормиться можно, и девахи понимающие,– он снова погладил Шалку по ноге.– Только убогие все какие-то: ни одного законного шустрилы нет, никто строгого уговора[65] не соблюдает. Ничего, дай время, поправим, будете жить как люди живут, а не слюнявым обычаем… Метнем потрясучку, Морячок? – он подбросил на ладони горсть меди, где зазвенели в основном шустаки. – По три шустака на раз, а? Ты не сопля, денежки должны в кармане брякать…
– Ну, давай метнем, – сказал Тарик. – Давай первым – твоя ж улица…
– О, да ты не совсем пропащий, игроцкие законы знаешь… Кажи монету.
Тарик не колеблясь полез в карман. Потрясучка – игра, в которой ни за что не смошенничаешь, да и всегда в нее здорово везло. Он только предупредил, как полагалось:
– Бабрат, с «ковшиком» и «перевертом».
–Не учи папаню жулькаться, Морячок…– усмехнулся Бабрат, выкладывая на ладонь свои и Тариковы шустаки гербухой[66] вверх.
Он сделал ладони ковшиком, старательно затряс, время от времени делая переверт, чтобы верхняя ладонь оказывалась внизу, и наоборот. Медяки весело звенели. Теперь уже все зависело от чистого везения. Выждав достаточно времени, Тарик выбросил руку:
– Стой! Гербуха!
Плотно прижав ладони одна к другой, Бабрат отнял верхнюю и тихо выругался сквозь зубы: гербухой вверх лежали четыре шустака. Тарик забрал выигранное, Бабрат доложил еще два и, согласно негласке, поинтересовался:
– Сам кинешь?
– Давай по второй.
Бабрат кольнул его глазками-шильцами – конечно же, понял нехитрую, политесно допустимую уловку: его ладони были побольше Тариковых, и монетам там тряслось вольготнее. Тарик выждал еще дольше и снова:
– Стой! Циферка!
На этот раз циферками вверх лежали аж пять шустаков. Бабрат, как и следовало ожидать, решил переломить ход игры:
– Теперь ты метай, а то все я да я…
Ну что же, все по правилам… Однако на сей раз Бабрату не свезло: он заявил циферки, а их оказалось только две. Очень даже неплохо – за пару минут Тарик выиграл четыре шустака. И предложил:
– Дальше мечем?
–Нет уж, хватит,– отказался Бабрат.– Не мой сегодня день, Рандинала[67] упорхнула… Да и забава соплячья…
Шалка хихикнула:
– Говорят же: кому везет в игре, в любви не везет. Ты ж, Тарик, давненько один ходишь, с тех пор как твоя последняя любовь с родаками уехала…
Язык чесался ответить: «Зато тебе везет: что ни день – полдюжины торчков во рту», но это было бы неполитесно.