Там уже лежали два шустака и несколько медных грошиков – точно, сегодня везло в учебе не одному Тарику. К утру все монеты пропадут, словно в воздухе растают, и никакого волшебства в этом не стоит усматривать: все знают, что денежку ночной порой подберет житель нумера первого, дедуган Контарь, но что поделать, если это его полноправная мзда – все-таки он добросовестно выполняет по негласке обязанности хранителя памятника, очищает его от следов птичьего непотребства…
Тарик зашагал по родной улице степенно, как и подобает Матерущему Школяру, одному из трех ватажников. Со всех ног носятся только Недоросли…
Ага, вот они. Легки на помине, сорванцы этакие. На земле валялось несколько пахучих конских катышей, усеянных непереваренными зернами, и к ним, чирикая, слетались серые воробейчики. А поодаль, за деревом, притаились трое Недорослей, и один держал наготове расправленную сетку с четырьмя завязанными в тряпочки камнями по углам – ждал, когда воробейчиков слетится побольше.
Тарик прошел мимо, покосившись снисходительно. Наловив воробейчиков, детвора пойдет на берег речки, разведет костерчик и изжарит добычу, ощипав и нанизав на прутья. И слопает, конечно. Никого из них дома не кормят скудно, но жареха воробейчиков, Тарик знал по себе, – признак молодечества (очередная негласка). Само собой разумеется, Недоросли, став Школярами, это птицеловство оставляют навсегда.
– Морячок!
Его догнал один из птицеловов, рыжий Дальперик (это Малышами старшие не интересуются, а всех Недорослей со своей улицы знают по именам, как же иначе).
– Какой я тебе Морячок? – спросил Тарик беззлобно, попросту строго соблюдая негласки. – Соплив еще меня кличкой называть, за это и щелбан можно схлопотать запросто…
– Ну извини, это я сгоряча, прости сопляка…
– Прощаю, – сказал Тарик. – Коли уж научился по негласке прощенья испросить… Ты зачем своих бросил? Воробейчики улетят…
– Да ничего они не улетят, Фидларик сетку кидать мастак. Тарик, мне завтра десятик стукнет.
– Поздравляю, – сказал Тарик. – И что с того?
– Известное дело что. Если стукнуло десять, можно уже проситься в Приписные, все по негласке… Тарик, можно я в твою ватажку попрошусь? Здоровски было бы…
– А почему в мою? – усмехнулся Тарик. – А не к Бадану или Зуху?
– Потому что ты лучший ватажник на нашей улице, все говорят, – и Недоросль заторопился: – Тарик, я, упаси Создатель, не говорю, что Бадан и Зух какие-то не такие, они тоже справные ватажники… но ты лучший, все согласны, кто у тебя в Приписных ходит, все трое… Вот я и думаю, как бы мне в четвертые…
Что греха таить, Тарику приятно было слышать, что его считают лучшим ватажником на улице – причем не такие уж малявки, отметим сразу же…
Он сделал вид, что задумался. У каждой ватажки есть Приписные из Недорослей, каковые, за редкими исключениями, становятся полноправными, когда перейдут в Школяры, – он и сам через это проходил два года, как все. Приписные для ватажников – что-то вроде рыцарских оруженосцев из старинных романов. Выполняют мелкие поручения – ничуть не обременительные и уж никак не унизительные, просто ватажники считают, что им уже не к лицу заниматься самим всякими мелочами, несолидно как-то. Как и обо всех Недорослях с улицы Серебряного Волка, он давно составил о Дальперике впечатление – довольно-таки благоприятное. Не плакса, не ябедник, малышню зря не обижает, проказлив в меру, все негласки знает и блюдет… Пожалуй что, такого и принять можно. Хорошо стоит сопляк: смотрит просительно, но отнюдь не подобострастно, – а на прошлой неделе Тумбарю как раз и отказали, потому что льстит и подхалимничает не в меру, а такое в ватажке не приветствуется…
Дальперик, видимо, решил, что Тарик раздумывает. Ну что же, пусть так и считает: принятие в Приписные – дело серьезное, на него не следует соглашаться моментально, подобно засидевшейся в девках дурнушке, с визгом в знак согласия отдающей ленту из волос первому же постучавшемуся в ворота жениху…
– Тарик, я уже кой-чего наворотил, – сказал Дальперик с потешной для Тарика гордостью. – Уже два раза с телег тибрил, первый раз возчик не заметил, а второй раз – не догнал… Из рогульки палить умею… Вчера Фимку по попке хлопнул…
– А она что? – фыркнул Тарик.
– А она куклой по башке шарахнула и дураком обозвала.
– Правильно обозвала, – сказал Тарик. – Рано тебе еще девочек по попке хлопать.
– Так я ж не ради всяких глупостей, а из чистого молодечества. Мы с Подоратом побились на два гроша, он говорит: слабо тебе Фимку по попке хлопнуть, а я говорю – не слабо. Вот и хлопнул, два гроша выспорил…
– Молодечество… – проворчал Тарик. – Смотри, в следующий раз не куклой шарахнет, а чурбачком – и права будет…
– Да я больше не собираюсь, – заверил Дальперик. – Показал молодечество – и хорош. Да, а еще… Меня с утра Хорек приловил и начал пытать, кто у него на воротах похабню нарисовал и написал какую-то гадость. Как он меня ни стращал, руку выкручивал, а я сказал, что не видел. Он говорит: ты ж через дорогу живешь, должен был в точности видеть, кто рисовал и убежал, когда собака забрехала. И еще говорил: мол, двое и без меня рассказали кто, так что от меня будет чисто подтверждение, а не звяканье…
– Брешет, – сказал Тарик. – У «пестрых» всегда такой коварный подходец: мол, до тебя уже раскололись, говори уж правду. А на самом деле никто и не раскалывался. На дурачка ловят.
– Я знаю, Тарик! И про то, что звякать «пестрым» нельзя, тоже знаю, не сомневайся. Уж он, козий выпорок, так старался… Пугал всяко, глупо так, за сопляка принимал. «Щипцы» мне даже устроил. И ведь я ему ни словечка не выдал, хоть прекрасно я знаю, что это вы с Ягненком, я вас видел…
Тарик улыбнулся этак мечтательно. И в самом деле, это они с Шотаном, взяв стибренные в Школариуме мелки, в сумерках разукрасили ворота Хорьку. Шотан рисовал лучше, вот он и изобразил отвратного, худущего, как скелет, Хорька, а Тарик написал ниже: «Хорек жулькает козу».
Хорек, если не нес стражу, вставал поздно, и многие увидели рисунок – Хорек потом, ругаясь, стирал его мокрой тряпкой…
Вот это уже неплохо – с честью выдержать расспросы Стражника, особенно такого гнилого, как Хорек. Это в том, чтобы хлопнуть по попке, нет никакого молодечества, одна дурь. Но Тарик не похвалил ни словом, чтобы не расповаживать чересчур Недоросля, и сказал:
– Ну, неплохо. Теперь проверим на зоркий глаз. Вы ведь, ваша стайка, с утреца на улицу высыпаете. Я уже знаю, что объявилось сразу трое приезжих, а вот подробностей еще не слышал. Что скажешь?
– Да уж скажу! – с некоторой похвальбой сообщил Дальперик. – Та ваша новая соседка – старушка из Медников, со служанкой приехала. Какая на характер, еще неизвестно. Но на вид вроде добрая: когда мы смотрели, как габару разгружают и вещички в дом носят, не шуганула, улыбалась этак… кротко. Потом этот… я циферок еще не знаю, я тебе нарисую…
Он огляделся, подобрал прутик и старательно вывел на земле две большие каракули, больше всего похожие на циферки «три» и «девять»,– ну конечно, тридцать девятый нумер, после смерти дедушки Потилата от сердечного удара оставшийся бесхозным. Две недели, как полагалось, бирючи[73] выкликали о смерти в людных местах, на перекрестках и площадях, призывая наследников и заимодавцев, буде таковые сыщутся, предъявить претензию в квартальную управу. Не объявилось ни тех ни других, дом перешел в выморочные, и управа его продала с открытых торгов – как случилось и с домом покойного соседа Тарика, дядюшки Пайоля. И с уверенностью можно сказать одно: оба дома купили люди небедные – управа себя не обидела, взяла и надбавку за дом именно на улице Серебряного Волка, и за Зеленую Околицу. Вот с шестнадцатым нумером иначе: Буба не врал, что незнакомый Егерь из Гаральяна его откупил у предыдущего хозяина (дядюшка Нуланос, второй Стражник, говорил, а он врать не будет), хотя насчет всего остального даже не сам придумал скудным умишком, а наслушался тетку Лалиолу, которой сбрехать – что семечку раскусить…
– Ну, и кто там теперь? – спросил Тарик.
– Такой… в годах, хоть еще и не пожилых, навроде годочек твоего или моего папани. Возчик сказал – Аптекарь. И точно, вид у него такой… образованный. Нос не задирает, как иные, но с большим достоинством держится, к такому не каждый взрослый с расспросами подкатится в первый же день. В дорожном плаще был. И бляхи мы не видели, но точно тебе говорю: Аптекарь. Два ящика, и немаленьких, велел грузалям снимать с габары и нести бережно, как младенчиков: мол, там стекло. А кому еще понадобится дома столько стекла, как не Аптекарю? Будь это просто стеклянная посуда, ее бы привезли в корзинах, соломой переложенную…
«Востроглазый растет, – одобрительно подумал Тарик, – такие в ватажке нужны». И спросил:
– Ну, а как насчет… – и, взяв у Недоросля прутик, гораздо искуснее начертил «16».
–Тоже видели,– сказал Дальперик.– Егерь весь в зеленом, как им положено, и бляха егерская, и шляпа. Вроде не сердитый, посмотрел на нас и говорит девчонке: «Вон и женихи набежали, только маловаты, будешь ждать, когда вырастут». И спросил у нас, где тут ближайшая хорошая таверна, необязательно огненная, но уж непременно винная[74]. Мы ему объяснили про «Пламень в стекле» и про «Разливное море». А он смеется: жить на вашей улице, я смотрю, можно. А уж какая у него псина, Тарик! Настоящий гаральянский ловчий, я их раньше только на картинке видел. Здоровущая, выше меня, чтоб мне с этого места не сойти! Чернущая, и уши резаные, уголками торчат…
– Погоди, – сказал Тарик как мог небрежнее, – а девчонка, значит, тоже там была?
– Была какая-то, по годочкам вроде Школярка… Девчонка как девчонка, что в ней интересного? Зато псина, Тарик, ты б видел! И умнющая! Егерь ей дал корзину – так она ее в дом понесла, в зубах ручки зажавши…
Он еще расписывал собаку, но Тарик слушал плохо: девчонка его интересовала гораздо больше – новая девчонка подходящих годочков, к тому же красивая (то-то у Бубы слюнки бежали в три ручья), да еще такая, на которую никто не успел выдвинуть претензию… Это заманчиво. Вот только ничего больше насчет нее от Дальперика не добьешься, Недоросль еще в тех годочках, когда к девчонкам не присматриваются, его пес заинтересовал жутко…