– А хвостище как палка, здоровущий…
– Ладно, хватит, – сказал Тарик. – И так вижу: глаз острый, это хорошо. Заявлю о тебе на ватажке, а там уж что они решат. У нас такие дела решаются обсуждением и поднятием рук за или против, мы не какая-нибудь разухабистая ватага со Вшивого Бугра, у нас все по негласкам решается…
– Спасибочки, Тарик!
– Рано еще благодарить, – сказал Тарик, чтобы Недоросль как следует проникся важностью предстоящей церемонии. – А пока вот тебе первое поручение: обежишь всех из моей ватажки и скажешь, что я назначил сбор на четыре часа послеполуденного времени. Знаешь ведь всех, кто у меня, и под какими нумерами живут?
– Железно, Тарик! Сначала к Данке, от нее отсюда ближе всех, потом к Байли, к Шотану, к Чампи… Я побег?
– Стрелой, – распорядился Тарик, приняв суровый вид.
Недоросль шустро унесся по неделимой стороне, прямиком к двадцать третьему нумеру, где жила Данка-Пантерка, а Тарик пошел дальше. Когда у него за спиной послышался конский топот, он и не подумал обернуться: стука колес не слышно – значит всадник, а всадники на улице Серебряного Волка все же не такая уж редкость, чтобы на них оборачиваться, особенно Матерущему Школяру. Он только отступил к обочине: раз всадник – наверняка дворянин, толкнет конем запросто и задерживаться ради такой мелочи не станет, как конный солдат или Стражник из Верховых…
Однако топот копыт утих совсем близко за его спиной, и звучный уверенный мужской голос позвал:
– Эгей, Школяр!
Это могло относиться только к нему, поскольку других Школяров на улице не имелось, – и Тарик обернулся. В паре шагов от него нетерпеливо приплясывал великолепный каурый конь, похрапывая и роняя на землю пену, а на коне сидел молодой дворянин с живым лицом и озорными глазами. Тарик, как требовал политес, проворно снял шляпу и поклонился:
– Слушаю, ваша милость…
– Я так понимаю, ты с этой улицы?
– Правильно изволили подметить, – сказал Тарик. – Родился здесь, всю сознательную жизнь прожил…
– Страшно подумать, сколько у тебя за плечами сознательной жизни! – блеснул в улыбке дворянин великолепными белоснежными зубами.
Прозвучало это ничуть не обидно: дворянин был явно записным балагуром и весельчаком, готовым вышучивать все и вся – вроде одного из приятелей худога Гаспера, студиозуса Клемпера, вольными шутками порой задевавшего даже Святую Дюжину (поначалу Тарик таких шуточек пугался, но потом уяснил, что это не ересь и не богохульство, а попросту невоздержанность в языке, заставлявшая иных святош возмущаться, но церковью не преследовавшаяся).
– Значит, всех тут знаешь?
– От мала до велика, ваша милость, – ответил Тарик, уже начавший строить кое-какие догадки.
– Тогда знаешь наверняка, под каким нумером обитает Марлинетта-зеленщица?
Ну да, так и есть, верно догадался…
– Знаю, конечно, – сказал Тарик, обозначив легонькую понимающую улыбочку – именно что легонькую. – Только ее в эту пору наверняка дома нету, и политеснее будет…
– А ну-ка, ну-ка! – с живым интересом воскликнул молодой дворянин. – Как будет совершенно политесно?
– В эту пору Марлинетта хозяйничает в отцовской лавке в полном одиночестве – отец давно на нее лавку оставляет, она торговлю умело ведет. Ежели вы, ваша милость, зайдете в лавку и купите полдюжины морквы для вашего коня-красавца, будет весьма политесно. Многие благородные господа так и поступают, чтобы коня свежей морквой побаловать, какая только в Зеленой Околице произрастает…
– А покупателей много?
– В эту пору, ваша милость, считайте, и никого. Хоть товар и добрый, а время для покупателей наступит ближе к вечеру, чтобы на ужин свежая зелень была. В эту пору зеленщица скучает… А лавка с вывеской «Зеленый горошек» в конце улицы, под пятьдесят седьмым нумером…
– Ну ты хват! – блеснул зубами дворянин и подмигнул ухарски, прямо как равному. – Растолковал в лучшем виде… Девчонка есть, а? По лицу вижу, шельмец, что есть. Приласкиваешь ведь?
Тарик, как случалось не впервые, принял многозначительно важный вид – приятно было такое слышать, тем более от дворянина.
– Купи ей что-нибудь, нежнее будет, – засмеялся дворянин. – Девушки они такие, без коврижек к ним не подходи. Держи!
Он запустил руку в коричневой перчатке в карман и щелчком большого пальца послал невысоко в воздух монету, которую Тарик ловко поймал на лету. И, прежде чем Тарик успел политесно поблагодарить, подхлестнул коня, и тот рысью понес его в конец улицы.
Тарик разжал пальцы. Еще поймав монету в кулак и видя, что она серебряная, он предвкушал нечаянную радость. Так оно и оказалось: на ладони у него лежал серебряный шустак новой чеканки – с профилем короля Ромерика на одной стороне и на другой – циферкой «шесть» в обрамлении цветущих веток вереска (на монетах старой династии были дубовые ветки, но она пресеклась, теперь красовался вереск – ничего странного, учитывая происхождение и герб Ромерика, как раз и украшенный цветущим вереском, геральдическим цветком княжества Гаральян).
Щедрый попался дворянин, другие на его месте отделались бы серебряным денаром, а то и медью, а тут гляди-ка, полтешок золотого! Поскольку это не денежка с приработки, вполне политесно будет не отдавать ее родителям и не «ломать», а оставить себе. Надо же, и он разжился на Марлинетте, что далеко не с каждым случается. Будет сегодня чем похвалиться на сходе ватажки, еще и этим…
Глядя вслед быстро удалявшемуся всаднику – на утоптанной земле копыта почти что и не вздымали пыли, – Тарик понимающе ухмыльнулся, как всякий годочек на его месте.
Как именно все началось, не знала даже всеведущая и всезнающая кумушка Стемпари, касаемо которой никто бы не удивился, окажись, что она и в самом деле умеет видеть сквозь стены, а помогает ей не кто иной, как чердачники. Ежели пораскинуть мозгами, самое вероятное – какой-то дворянин действительно мимоездом зашел в лавку без задних мыслей, просто хотел, как многие, полакомить коня морквой. А Марлинетта была в лавке одна, вот и завертелось…
Как бы там ни было, вот уже три года минуло с тех пор, как Марлинетта стала Приказчицей. Иногда в лавку заглядывает спешившийся дворянин, а иногда все улаживается как-то еще. Но кончается всегда одинаково: там, где улица Серебряного Волка берет начало от Аксамитной, вечерней порой Марлинетту поджидает карета без гербов, всякий раз разная, и она исчезает на недельку, а то и на две. И появляется на улице в таких платьях, с такими украшениями, что ей отчаянно завидует все женское население не только родной, но и парочки прилегающих улиц…
По первости родители ужасно сердились и устраивали тихие скандалы, незаметные и неслышные соседям, однако понемногу смирились. Кумушка Стемпари с ухмылочкой поведала: после того, как уяснили, что это не случайные приключения, а, говоря цеховым языком, исправная неустанная работа налаженной мастерской. Она точно разузнала: Марлинетта, в общем, девушка добрая и почтительная дочь, всякий раз после очередной отлучки выкладывает родителю на стол половину привезенного – столько золотых денаров, сколько он зеленной лавкой хорошо если за год заработает. К тому же обставлено все крайне политесно: сколько ни пялят глаза любопытные, Марлинетта ни разу не сделала на людях ничего такого, что давало бы повод для злословия. Тому, что она садится вечерком в карету без гербов, можно вообще-то подыскать и безобидное объяснение – скажем, дружит с юной дворянкой из хорошего дома, и та присылает за подругой карету, а потом Марлинетта у нее гостит. Редко, но бывает и такое. Дорогие платья и украшения тоже можно объяснить политесно – еще не забылась история, как один барон, оставшись без наследников, удочерил молоденькую швею с улицы Звезды Далерани, законным образом передал ей титул и состояние, и она сейчас ездит в карете четверкой, не оставляя милостями родителей. Такое случается не только в сказках и голых книжках. Ну, а в том, что дворянин купил морквы полакомить коня, и вовсе нет ничего необычного – так бывает и с лавками, где торгуют мужчины или старухи.
Одним словом, обитатели улицы давно привыкли к тому, какую жизнь потаенно ведет Марлинетта, давненько о ней не сплетничают, мало того, она пользуется некоторым уважением как «девушка, которая себя понимает» – всем известно, что, в противоположность гулящим, она сводит знакомства только с теми, кто ей приглянется, а те, кто придется не по нраву, будут безуспешно звенеть золотом, хоть пригоршнями его рассыпать. Вот и сейчас Тарик не сомневался, что у столь щедро вознаградившего его дворянина все сладится: молодой, симпатичный, сразу видно, что шутник и балагур, явно богат – шпага с вызолоченным эфесом, перстни с большими самоцветами, одет в дорогое… Потрепушкой Марлинетту за глаза именуют лютые завистницы вроде Шалки, которым такая дорожка не светит…
Приятно было вспомнить прошлогоднюю историю. Хорек, всей улице известный как заядлый потаскун (это облегчается еще и тем, что он не женат), как-то от невеликого ума вздумал приударить за Марлинеттой, а когда она его высмеяла, прямо на улице назвал грязными словами, что слышали несколько человек. Марлинетта, не моргнув глазом и притворившись, будто ничего не слышала, пошла дальше и в тот вечер вновь уехала в карете без гербов. А назавтра на улице Серебряного Волка появились двое верховых, по одежде – слуги из богатого дома, хоть и без ливрей с гербами хозяина. Остановили Хорька, как раз вышедшего на службу, и о чем-то с ним недолго поговорили. Видевшие это издали двое Недорослей потом рассказывали, что они держались чуть ли не дружески, не повышали голоса и не делали угрожающих жестов, наоборот, мило улыбались. Но когда они уехали, Хорек долго стоял бледный посреди улицы и Марлинетту с тех пор обходил шестой дорогой, а ежели случайно встречал, то притворялся, что не видит…
Эх, не додумалась Марлинетта попросить своего неведомого друга, чтобы поганого Хорька насовсем погнали из Стражников – наверняка он бы и этого без труда добился. А то ведь не только Недоросли и Школяры с Подмастерьями от него стонут – и многим взрослым стал поперек горла. Ладно, не стоит думат