лись они недолго, вскоре повалил дым, скрывший столб, забушевал огонь. Пламя в конце концов унялось, как и бывает с не получающим пищи костром, а дым еще долго тянулся в лазурное небо. Люди не разошлись, пока дым не превратился в несколько жидких струек над громадным кострищем, хотя Гончих уже не было.
Они стояли слишком далеко, чтобы расслышать вины, хоть Гончий и говорил в большой раструб-голосник. «Ничего, – утешил папаня, – скоро узнаем». И точно: на всех четырех ведущих в город дорогах стояли люди и раздавали всем подряд печатные листки, за которые не брали денег. Тарик тогда еще не знал грамоту, но старший брат прочел ему дома вслух вины черного колдуна, насылавшего град на поля и огороды, подославшего к трем людям бешеную собаку, испортившего воду в двух колодцах… да много там было всякого. Неделю Тарик и его друзья были знаменитостями: со всей улицы сбегались те, кто годочками не вышел, и слушали не в первый раз, разинув рты. Потом наслушались, и интерес пропал. Но его с друзьями еще долго сопровождал почтительный шепоток: они видели, как жгли черного колдуна, и Гончих видели…
Потом на памяти Тарика еще четырежды били кнутьями на Печальной площади изобличенных кощунников, но после первого раза это было уже неинтересно, хотя и там всякий раз были Гончие в красных балахонах с опущенными на лица капюшонами.
И вот теперь Тарику предстояло попасть к Гончим в качестве вовсе не предосудительном: наоборот, ушеслышцем. Слушать его будут дотемна, и взрослые тоже. Никто не знает, где канцелярия Гончих и есть ли вообще такая. Вот грозная Тайная Стража ничуть не прячется – даже Школяры знают, что это за здание из серого камня в четыре этажа у моста Драконов (так и называют в обиходе эту канцелярию и вообще Тайную Стражу: Мост Драконов). Говорят, что для вящего сохранения тайны ушеслышцев туда и обратно то ли возят в каретах без окон, то ли на голову мешки надевают, то ли глаза завязывают, чтобы не запомнили дороги и не видели здания. Но тут можно придумать то и это – все равно проверить некому…
Ежели рассудить, то, что задумал Долговяз, пожалуй что, было не вполне и честно – уцепиться за неосторожные слова и вывернуть их так хитро, что получится пища для Гончих. Однако есть чем успокоить ворохнувшуюся совесть: не тянет то, что Долговяз задумал, на серьезное наказание для Брюзги – им месяц назад в Школариуме неделю рассказывали про Эдикт о наказаниях, учить давали, испытания устраивали. Нарочно приходил Чиновный-судейский и занудно, но толково вдалбливал в головы параграфы. Понизят Брюзгу низенько-низенько – так, что дальше некуда: скажем, определят в схоларию, где месяц учат деревенских грамотеев[17]. Не кнутья и не тюрьма, так-то. Очень уж Брюзга противный, такого и не жалко, пусть учит землеройных пентюхов начаткам грамотности…
Одним словом, перетерпит Брюзга. Титоры дерутся – Школяры тешатся. Интереснее о Гончих гадать: как у них там, где они? Должны же быть комнаты, где они сидят, допрашивают преступных и выслушивают очесвидетелей, бумаги пишут. Не держат же они все время и ушеслышцев с мешком на голове? Здорово было бы мимолетно обронить: столы у них с медными углами, а чернильницы красного стекла – под цвет мантий, я так думаю…
Всякое болтают о Гончих. Говорят даже с оглядочкой, что они, будто оборотни, умеют перекидываться самыми натуральными гончими и в песьем четвероногом образе выслеживают дичь. Только оборотни свое умение получают от Врага Человеческого[18], а Гончие такие от Создателя, дабы усерднее топить черных…
Это он посторонними мыслями уводил себя от серьезных размышлений, к которым все же следовало вернуться: как быть с хитроумными замыслами Долговяза, вознамерившегося окрутить Тарика со своей Альфией-Припевочкой? Ведь Титор, выходит, построил себе план на грядущее и Тарику в нем главное местечко отвел…
Никаких сомнений нет: если уж он обещал Тарика вписать на Градские испытания – впишет. И с Коллегиумом уладит, у него там то ли родственник, то ли свойственник. Конечно, Долговяз – придира, зануда и первый наушник главы Школариума, но надо признать: если уж он что обещал – исполнит, не обманет. Ежели снова подумать о взрослом, то чем Тарик не пара его дочке? Родитель зажиточный, лавка с золотым трилистником, хозяйство крепкое, в Чиновные дорога открыта, а значит, в Собрание…
Вот только сидеть за чернильницей, пусть даже членом Собрания, Тарику улыбалось еще меньше, чем стать Подмастерьем в папиной лавке и торговать всю жизнь разными мясами. Другие у него были планы на жизнь после Школариума – серьезные, продуманные, вовсе не мальчуганские фантазии.
И потом, Альфия… Тарик и так всерьез не думал, что когда-то будет жить с женой – слишком много времени, казалось, от этого отделяло, – но уже теперь мог с уверенностью сказать: вот уж кого не хотел бы видеть женой, так это Альфию. Красивенькая девчонка, вполне свойская (говорят, домовитая и поет хорошо, за что и прозвище получила), но глуповата и слезлива. Никак ему такую в жены не хотелось. Что б придумать, чтобы отвертеться и от этакой супружницы, и от мундира Чиновного?
А не надо ничего придумывать! Все прекрасно складывается и так. Градские испытания через два месяца, и еще только через год Тарик войдет в позволительные для сговора годочки. Если Создатель будет к нему благосклонен и он получит золотую сову на трехцветной розетке, а с ней и «вольный лист» – тут же отправится на улицу Парусов, в заветное здание с каменным корабликом над входом, то самое, что уже не раз снилось по ночам. Вот и останется Долговяз с носом: такой зять, чует сердце, его не прельстит. И совесть будет спокойна – он всего лишь выслушивал Долговяза, и не более того: не давал ему ни святого слова, ни клятвы с рукой на сердце, ни даже простого обещания. Так что в прогаре и Долговяз, и его Альфия, очень может быть, о папочкиных планах краем уха слышавшая (Долговяз еще и болтун известный, а уж дома мог перед супружницей с доченькой похвастаться своей житейской предусмотрительностью и умением строить планы на грядущее). И коли уж заговорил вслух о замужестве дочки, не мог обмыслить это единолично: это в Школариуме он суровый и непреклонный рулевой, а дома (это точно известно!) Рыба Сушеная верховодит, в подчинении держит, наставляет, чуть что словесные выволочки устраивает, а то и заушает.
Прекрасно зная, откуда это известно, он ухмыльнулся вслед ушедшему уже с глаз Долговязу. Во многом Титор был уверен безо всяких на то оснований…
Это Долговяз и Рыба Сушеная самонадеянно полагают, что воспитали старшую доченьку в строгости и благонравии. Действительно, со стороны посмотришь – сплошное благонравие: глазки вечно опущены, как у монашенки, с уличными ватажками не хороводится. А меж тем свои-то знают, что она уже два месяца потаенно ходит с Байли-Циркачом, и кое о чем наслышаны. У них в ватажке (не то что в иных некоторых!) не принято, слюни распустив, трепаться о девчонках, если кто с какой ходит, но немного рассказать, как обстоят дела под крылышком Птицы Инотали[19], считается вполне политесным. Поцелуями там не ограничилось: Байли ей давно яблочки поглаживает, и под подол он не раз рученьку запускал, не встречая сопротивления, и говорит, вряд ли хвастая: ежели так и дальше пойдет, он ее точно жулькнет[20], по полному согласию. Надо только раньше порасспросить Фимало-Клизму, лекарского Подмастерья: они уже не дети, знают, что у девушек есть опасные дни, когда она вмиг затяжелеет, а есть безопасные, когда жулькаться может ночь напролет – обойдется. Вот только точно неизвестно, что это за дни и как они связаны с месячными кровями… Ну, Фимало-то знает, сам говорил с превосходительным видом, хотя старше всего-то на неполный год – великий знаток лекарской премудрости, ага. Лишь бы обсказал все как есть, а не похвастал отсебятиной: Байли говорил, и они с ним согласились, что к такому делу нужно подходить серьезно.
Школяру, от которого не просто девчонка затяжелеет, а дочка члена Собрания, пусть такого малозначительного, как Долговяз,– солоно придется. Папаня шкуру спустит – это еще ничего, это само собой. Может обернуться и гораздо хуже: ежели Долговяз потащит жалобу в квартальный суд, то будет Воспиталка[21], после которой могут при особенном невезении и выписать из Цеха, а хуже этого только тюрьма или рудники: если останешься в столице, на всю жизнь попадешь в Градские Бродяги. А ежели Долговяз жалобу не потащит… Он не дурак и не захочет навлекать на себя вечный позор. Родитель у Байли – старший Мастер Цеха корабелов, даже позажиточнее родителей всех остальных ребят ватажки, и Долговяз, вдоволь поскрипев зубами, определит виновного на то место, что предназначает Тарику. Как положено, состоится «вынужденная женитьба»… Тоже неполитесно, но все же не позор, со многими так случается. И будут новобрачные до шестнадцати лет жить в родительских домах, причем Байли обяжут отдавать половину жалованья на содержание жены и ребенка. И будет он к Альфии прикован на всю оставшуюся жизнь. Безрадостное грядущее, в какую сторону ни глянь. А потому рассудительные вроде Байли, коли уж невтерпеж, позаботятся, чтобы девчонка не затяжелела. Тех, кто должной предусмотрительности не проявил, и жалеть не стоит: головой нужно было думать, а потом уж торчок совать…
Довольно сильный толчок в спину – и сварливый голос:
– Заместо статуя тут торчишь, оголец?
На дворянскую речь никак не походило, и Тарик повернулся безо всякой поспешности.
– Че встал? Че лыбишься?
Пожилой невысокий горожанин, с первого взгляда ясно, невелика птица: мало того что одет не ахти, на шее на цепочке бляха с эмблемой Цеха плотников – еще и Темный[22], ага. Никак не похож на хозяина хоть маленькой, да мастерской – сам топором и рубанком орудует, без Подмастерьев… Мог бы обойти, прохожих мало – так нет, желает шествовать по прямой, как благородный…