Лабазы тянулись долго, но наконец закончились, и открылась широкая набережная, где у причалов стояли корабли, парусники и пироскафы. Одни разгружались, другие, соответственно, нагружались. Тарик свернул направо, туда, где начинался четвертый причал.
Ага, вот оно что. Понятно, почему Тариуш затруднил бродяг…
«Пастушка» оказалась пироскафом, речным, судя по невеликой высоте надводной части и поручням – не сплошному фальшборту, а этаким перильцам с большими промежутками меж балясинами: на реках не бывает штормов и высоких волн, разве что порой случаются бури и волнение, но очень редко. И не просто пироскаф, а скотовоз – так что владелец с названием определенно пошутил.
Пироскаф как пироскаф: без бушприта, две высоченные тонкие трубы с фигурными прорезными колпаками, соединенные железной перемычкой, не дымят, высокие гребные колеса замерли, и можно рассмотреть широкие плицы – но кому интересен пироскаф? В задней части открыт грузовой люк, часть перилец откинута, и бродяги, подгоняемые ленивыми матерками вахтенного, вытаскивают из трюма сбившихся в кучу овец, как всегда малость ошалевших от непривычного водного путешествия в темноте трюма, гонят их по широким сходням на набережную, где уже ждут повозки. Другие оборванцы сноровисто – сразу видно! – валят их, спутывают ноги и грузят в повозки – гнать овец, не говоря уж о скотине покрупнее, запрещено регламентами везде, кроме Зеленой Околицы, да и там не вдоль, а поперек. Исключение делается только для лошадей хороших пород, предназначенных богатеям-дворянам, а то и самому королю, – вот с ними обходятся весьма политесно. Блеянье, сумятица, овцы порой кидаются бежать, как будто есть куда, их перехватывают, подгоняют пинками…
– Живо! – покрикивал вахтенный. – Чтобы на палубе не нагадили, вам же прибирать потом! Эй, в трюме, что замешкались? Овечек жулькаете, корявые?
Скука… Тарик прошел не останавливаясь, миновал два пустых стояночных места, дошагал до пятого причала – и невольно остановился, таращась завороженно.
Вот это был правильный корабль: трехмачтовый морской парусник с десятком закрытых пушечных портов по борту. Не просто торговое судно, а имеющее привилегию на пушки: и от пиратов, если пират один-одинешенек, запросто отобьется, и на дикарских островах, ежели что, себя покажет. Вот мимо этого корабля Тарик двигался медленнее черепахи, таращась на него с жадным восхищением. На носу большущие бронзовые буквицы ЯГА; флаг за кормой хоть и повис в безветрии, но сразу определяется, что он арелатский. Раньше он сюда не приходил, иначе Тарик непременно запомнил бы такого красавца…
С борта свисала на двух тросах широкая доска, и на ней, свесив ноги, помещался Юнгарь, старательно макавший тряпку в ведро (конечно, с чистящим эликсиром) и наводивший блеск уже на вторую буквицу неизвестно что значившего названия. Они и так нисколько не потускнели, но таков уж был корабельный выпендреж. Юнгарь явно заметил глазевшего на него Тарика, но притворялся, будто не видит – понятно, держал фасон, как и Тарик бы на его месте. Вот кому оставалось люто завидовать – и люто надеяться, что через пару месяцев наденет такой же тельник…
Ни повозок не видно пока, ни грузалей. Дело ясное: корабль бросил якорь совсем недавно – паруса свернуты только на лиер-мачте[131], которую только лишь сушняк, сроду не читавший голых книжек о морских приключениях (Тарик немало таких встречал), назовет, невежда, «передней». Паруса на тоер-мачте свернуты до половины, и там хлопочут матросы, а на боер-мачте едва начали. Шнырялы[132], конечно, уже начали лазать по трюму, вон и Стражник на палубе. Они, конечно, хваткие, но на каждом большом корабле, уж мы-то знаем, уйма укромных местечек, где можно надежно укрыть любую потаенку от самых востроглазых нюхачей…
У тоер-мачты звенел гитарион и аксамитный голос пел:
– Вновь деревья проснутся
И воскреснет листва,
Только мне не вернуться
На мои острова.
Ухожу на «Ягане»,
И чернеют вдали…
– Эгей, молодой!
У высокого фальшборта столпилось с дюжину Матросов в чистеньких тельниках, с большими буквицами ЯГА на груди – а значит, и на спине. (Тут уж никакого выпендрежа – требование Стражи, чтобы в случае проступка Матроса издали опознали по названию корабля.) Ну ясно: отработавшая свое ватага лиер-мачты, готовая после ухода шнырял радостно сойти на берег и развлечься там как следует.
Тарик проворно снял берет и поклонился:
– С благополучным прибытием, господа Соленые! Откуда причапали?
Наверху грянул дружный хохот, и один рявкнул одобрительно:
– Ишь ты, обхождение знает! Со Змеиного Архипелага, слышал про такой?
Только невежа скажет: «Корабль приплыл». Корабли «ходят» или «чапают». Только невежа не знает, что Архипелаг этот лишь на карте значится Островами Вальмена, по имени в давние времена открывшего его капитана, – а морские Матросы его зовут непременно Змеиным из-за обитающих там в изобилии ползучих гадов, наперечет ядовитых.
– Доводилось, – сказал Тарик. – Это у вас, я так понимаю, оттуда будет птушечка?
На плече у того, кто с ним говорил, вцепившись когтями в тельник, прочно устроилась папуга – сине-красно-желтая, какие водятся только на Змеиных островах (на других у них и расцветка другая).
– Оттуда, – сказал матрос, пощекотал папуге пестрое брюшко. – А скажи-ка молодому, что Соленому нужно на берегу?
Папуга устроилась поудобнее, раскрыла черный гнутый клюв и хрипло завопила:
–Ведр-ро руму![133] Ведр-ро руму! И баб, и баб!
– Грамотная птушка, – одобрительно сказал ее хозяин. – Ну, молодой, коли ты понимающий, какие тут хорошие кабаки? Мы в вашем порту первый раз, не осмотрелись еще…
–Кабаков тут на Трех Улицах дюжины три,– охотно сказал Тарик.– Самые лучшие – «Штормяга», «Золотой парус» и «Старый боус»[134]. Другие тоже ничего, но эти самые хорошие. Только не ходите в «Пьяного осьминога», «Уютную пристань» и «Три якоря»: там и обсчитают, и разбавят, а упившемуся могут и карманы вывернуть.
– Ясно! Веселые девки есть?
– В каком порту их нет? – сказал и по этой части умудренный жизнью Тарик. – Если хотите совсем политесно, ступайте в «Развеселый каблучок» или «Крошку-морячку», там девки пляшут и поют, и по заказам тоже. Вообще веселых домов на Трех Улицах изрядно. Только не надо в «Морскую лилию», «Погремушку» и «Белопенную волну»: там запросто могут и «обалделки» подсыпать, и обобрать потом.
– А «кочегаров» где поискать можно, чтобы рожу начистить?
«Кочегарами» пироскафников звали за глаза парусники, а пироскафники их, в свою очередь, «ветошниками» – и перед доброй дракой эти насквозь обидные прозвища звучали вслух, в лицо противнику. Симпатии Тарика были с самого начала на стороне парусников: управляться с парусами – нешуточное искусство, которому долго обучаются; а швырять уголек в топку пироскафа может любая деревенщина, еще пару дней назад коровам хвосты крутившая и овец жулькавшая…
– Мы тут, когда швартовались, «дымоход» видели, – вмешался второй, показав в сторону «Пастушки». – Так что и искать не надо, а?
– Это речной пироскаф, – сказал Тарик.
– Точно? Мы в них не разбираемся – все бесы одного замеса…
– Точно вам говорю: речной, – заверил Тарик. – Для понимающего человека издали видно, морской это пироскаф или речной… Скотовоз, овец привез откуда-то с верховьев…
– Тьфу ты! – смачно плюнул на мостовую Матрос (плевать на палубе не дозволяют негласки, за такое свои же по зубам дадут). – И так-то с речными кочегарами драться за позор, а уж со скотовозниками… Что, морских совсем нету?
– Отчего же, – сказал Тарик. – Они тут гнездятся в «Стремительном пироскафе», «Пламени и дыме» и в «Рассекающем волны». Там и ищите.
– Найдем обязательно, – пообещал Матрос. – А Стража как?
– Да особо не зверствует, – сказал Тарик. – От всего, что числится пустяками, всегда можно откупиться мздой в серебрушках. Если лежать пьяным на улице – к себе уволокут и обчистят, а если на ногах, хоть и зигзагом, – то ничего. Вот если кого ножом пырнут или башку проломят, тут они звереют. Можно откупиться золотом, а можно и не откупиться – если конец месяца, а у них пойманных мало и начальство гневается, кулаком по столу барабанит. Сейчас как раз конец месяца…
– Тоже учтем, – пообещал матрос. – Ну, ничего необычного, как везде, ежели прикинуть… Молодчага, хорошую раскладку дал! Сразу видно: знаешь наше ремесло… Батя не Матрос?
– Дедушка был морской Матрос, где-то в море и сгинул. – И Тарик не удержался: – А я в Юнгари целюсь! Очень может быть, что и сладится… И непременно в Соленые!
– Наш парень, – захохотал Матрос с папугой на плече. – Лови подарочек да припрячь живенько, а то шнырялы прицепятся!
Он запустил руку в карман, размахнулся – и Тарик поймал на лету шар размером с его кулак. Моментально определил по весу, что это тянучка[135], проворно опустил в карман и степенно сказал:
–Пора мне работать. Благодарствую за подарок, господа Соленые, попутного вам спокойного ветра и шесть морских локтей[136] под килем!
– И тебе в морские Юнгаря прямым курсом! – вразнобой откликнулись Матросы, нетерпеливо оглядываясь на мачты (ну понятно: отпустят на берег не раньше чем уберут все паруса, а помогать не принято).
Еще раз раскланявшись, Тарик пошел дальше. На душе было приятно: на равных поговорил с морскими Матросами да вдобавок получил подарок, который в лавке стоит ох как недешево. Сам он уже вышел из тех годочков, когда забавляются прыгучими мячиками, но для девчонок хороший подарок – они эти игры оставляют, только когда невестятся. Передарить Данке… или кое-кому другому – если только в Гаральяне знают, что это такое: очень уж далеко туда возить всякие товары, цена возрастает, и очень многое могут себе позволить только тамошние богатеи, к которым дядя Тами наверняка не относится, хотя кто этих гаральянцев знает…