Стражники были внушительные: нестарые, бравые, медные рукояти тесаков начищены, как и пуговицы с городским гербом. Вот только, сразу видно, скучали отчаянно, дымя коротенькими трубочками, молодцы при полной форме: одна штанина желтая, другая черная, кафтаны черные с желтыми рукавами, на желто-черных полосатых беретах соколиные перья – конечно, тряпочные (если каждому градскому Стражнику цеплять натуральные, где напасешься столько соколов?), но сделаны искусно, не то что у иных окраинных.
Глазеющих собралось – или осталось? – немного, дюжины три, только у двоих в первом ряду на шапках были дворянские перья. Ручаться можно: почти все остальные пришли просто поглазеть. Вон кучка мальчишек годочков Тарика и троица студиозусов – мальчишек к торгам не допускают, а студиозусам иметь кабальников рано, кроме особенно уж богачей, коим родительское состояние позволяет и в университете держать прислугу. Прочие, скорее всего, градские зеваки, к которым собратья по Цехам относятся с легкой насмешкой, справедливо полагая их несерьезным народом. Таковы уж они – многие из них зажиточные, с преуспевающими лавками, мастерскими и прочими хозяйствами, но все, и те, кто победнее, и богатые, ведут себя одинаково: после обеденного часа оставляют лавки на Приказчиков, мастерские – на Подмастерьев, а сами до темноты болтаются по столице, находя развлечения в чем только возможно: от торговых казней до лицезрения житейских случаев, которые не привлекают и мальчишек (скажем, колесо у телеги отлетело, мелкого воришку поймали и бьют, пока не подошли Стражники, муж с женой шумно скандалят с битьем посуды при распахнутых окнах, собака попала под телегу). Несерьезный народец, словом. Папаня давно говорил, что от такого распорядка жизни одни убытки: оставшиеся без присмотра Приказчики малость с выручкой мухлюют, Подмастерья вместо работы играют в потрясучку, а то и на улице – в трынку или подпиналочку…
Зазывала, в знак своего ремесла украшенный на плече бантом городских цветов, черно-зеленым, подошел к краю помоста и старательно приосанился, хотя был плюгавым недомерком и оттого в этакой позе выглядел смешно. Однако ж, разинув рот, заорал густым басом, разлетавшимся и за пределы немаленького торжища:
– Начинаем торг, почтенная публика! Имеющих желание принять участие прошу на законное место!
Ну, ничего удивительного: всякий зазывала обязан обладать зычным голосищем, не всегда от телосложения и зависящим. Из первого ряда проворно вышли пятеро и заняли места для покупателей – у самого помоста, отгороженные крученой веревкой городских цветов на невысоких, ниже колена, резных столбиках. У двоих дворянские перья на шляпах, а какие бляхи у троих – со спины не видно, однако они не из бедных: кафтаны и штаны у двоих из кадафаса, а у третьего и вовсе аксамитные.
Ага! Освободилось местечко в первом ряду! Тарик живенько туда просквозил, опередив замешкавшихся, встал рядом с тремя студиозусами (судя по широким красным и синим полосам их коротких епанчей – из Картагельского университета). Есть повод легонько почваниться: в отличие от множества других Школяров Тарик знал цвета каждого из четырех столичных университетов, знал, что в столице их именно что четыре, а вот в других городах, даже самых больших и старых, – по одному.
А еще он был в числе немногих, кто знал непонятный для большинства смысл дразнилки, которой отчаянные мальчишки задирали студиозусов – понятно, что с безопасного расстояния: студиозусы очень обижались, могли догнать и уши нарвать старательно. Дразнилка звучала так: «Полосатый, где твоя шпага?»
Когда-то студиозусы имели право на ношение шпаги – даже те, кто к дворянству не принадлежал. И носили другие епанчи, одноцветные. И не хуже дворян эти шпаги использовали, устраивая украдкой поединки как между питомцами разных университетов, так и меж собой. А также без зазрения совести пускали шпаги в ход и в ссорах в тавернах, и в стычках со Стражниками, и просто в озорных буйствах, на которые были превеликие мастера. Все с этим смирялись: очень уж старинная была привилегия. Однако двадцать три года назад суровый нравом король Дахор Третий осерчал не на шутку, и было отчего: в одной из самых роскошных столичных таверн студиозусы крепко повздорили с королевскими гвардейцами, засверкали шпаги, и был убит любимец короля, лейтенант из полка «Красный дракон». Как водится, участники драки успели разбежаться до появления Стражи (злые языки говорили, что Стража за то и получает потаенно денежки, чтобы не на всякую драку сломя голову поспешать), и никто не был изловлен. Отчего король еще больше рассвирепел и кое в чем ущемил старинные вольности университетов. Привилегия на ношение шпаги была отнята, в Сыскной Страже создали канцелярию, занимавшуюся исключительно студиозусами (по сравнению с ней педели Школариума – агнцы кудрявые). Министр обучения, тоже не светоч доброты, ужесточил прежние регламенты поведения да вдобавок велел студиозусам носить полосатые плащи расцветки своего университета – чтобы стражи порядка, если и не сумели поймать виновника очередного прегрешения, по крайней мере знали бы точно, в каком университете он обучается. Студиозусы, понятное дело, вдоволь пошумели в стенах университетов (где им согласно тем же старинным привилегиям сходило с рук иное злоязычие), но бунтов вроде тех, что случались в давние времена, не произошло – суров был король, мог осерчать. Об этом в ватажке рассказывал как-то Чампи-Стекляшка, сущий кладезь самых разнообразных знаний, почерпнутых из умных книг, каких в Школариуме не проходили и никто, кроме него, не читал…
Зазывала кивнул служителю, сделал ему какой-то знак – и тот подошел к молодушке, похлопал ее по плечу и что-то сказал. Она поднялась и направилась к лестничке легкой грациозной походкой, с детства присущей тем землеробкам, что не имеют на подворье колодца и носят воду в ведрах на коромысле. Без сомнения, ей заранее объяснили правила: она шла без заминки, и на лице не было ничего, кроме безучастности. Кто-то за спиной Тарика громко, восхищенно причмокнул, и было от чего – самая красивая кабальница, какую Тарик лицезрел на торжище, темные волосы не заплетены в две землеробские косы, а свободно падают на спину…
Она встала у края постамента и по шепотку зазывалы широко улыбнулась – понятно, не по собственному желанию (откуда ему сейчас взяться?), а чтобы покупатели убедились: зубы у нее безупречные, ровные, белоснежные.
Ее наряд мог бы не на шутку изумить «лупастика»[32], однако Тарик, хоть и не назвал бы себя завсегдатаем торжищ, все же довольно часто бывал на них с друзьями из ватажки и в здешних порядках прекрасно разбирался. Замужние землеробки носят юбки на две, а то и три ладони ниже колен, просторные сорочки с длинными рукавами и непременно чулки, без которых показаться на людях страшно неполитесно. Сейчас все по-другому: она без чулок, юбка из легкого ситчика повыше колен ладони на три, просторные рукава только до локтей, а сорочка обтягивает, как кожурка колбасу. Именно так одевали выведенных на торги кабальниц – но только молодых и красивых, у которых после покупки было свое предназначение…
Зазывала что-то шепнул – и красотка, заложив руки за голову, медленно повернулась вокруг себя, а потом встала в прежней позиции, не убирая рук с затылка.
И покупатели, и зеваки могли убедиться, что фигурка у нее стройная, грудь высокая, а что ноги красивые, видно сразу: и короткая юбочка, и высокий постамент открывали их взору до самых труселей из домотканины, крашенных явно ягодным настоем – должно быть, деревня захудалая, одеваются в домотканину.
Зазывала загремел так, словно хотел, чтобы его услышали в соседнем королевстве, до которого неделю ехать на коне:
– Почтеннейшая публика! Торгуется Латисима Кар, двадцати одного годочка! Искусно кухарит, прядет шерсть, шьет-пошивает, убирается в доме…
Он грохотал открыто скучающе: все прекрасно понимали, что молодую красоточку, купленную задорого (а когда это таких продавали дешево?), новый хозяин к плите не поставит и шерсть прясть не заставит, вообще не станет утруждать работой служанки – не для этого покупал…
За спиной Тарика вполголоса произнесли:
– Я б такую тоже прикупил…
– Нам не по денежкам, куманек, – грустно ответили ему. – Вот посмотришь: и «лысым шляпам» не достанется! «Перушки» перехватят, у них кошель толще…
Тарик не смог отказать себе в маленьком удовольствии: повернулся и уставился на них характерным взглядом, будто накрепко запоминая. Двое в годах; судя по бляхам, башмачники. Оба, тщательно скрывая испуг, приняли самое безразличное выражение лиц, притворяясь, будто и не они только что говорили. Тарик отвернулся, скрывая ухмылку. За высказанное на людях обидное прозвище дворян, данное из-за перьев на шляпах, солидный денежный начет полагается – а в платных доносителях Тайной Стражи и Школяры порой подрабатывают…
– При означенной торгуется супружник, Беримент Кар, двадцати двух годочков…
Перечисляя землеробские умения этого Беримента, зазывала выглядел вовсе уж скучающим: кому эти умения нужны в городе, тем более в столице? Приспособят рубить дрова и таскать тяжелое, а то и вообще в свое поместье отошлют, если есть поместье… Зазывала произнес еще несколько обязательных фраз: что бумаги на продажу заверены по всем правилам и кабальники не есть пребывающее под судебным запретом движимое имущество; что лекарские свидетельства в полном порядке, и тому подобное. И, заметно оживившись (ему ведь полагалась доля с выручки – малая, но в случае большой денежки ощутимая), прогремел:
– Начинаем торги!
– Товар лицом! – выкрикнул кто-то за спиной Тарика.
Вяловато было выкрикнуто, безо всякой надежды – крикнувший сам прекрасно понимал, что хватает радугу[33]. Крикни это покупатель – зазывала тут же велел бы красотке раздеться, но кто станет показывать обычному зеваке бесплатное заманчивое зрелище? Этот зазывала не ограничился презрительны